Директор-Инфо №11'2008
Директор-Инфо №11'2008
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Предчувствие войны, которая никому не нужна

Дмитрий Давыдов

Телерепортажи из Грузии и Абхазии становятся непривычно эмоциональными. Судя по ним, совсем вот-вот уже и полыхнет. Но есть обоснованное подозрение, что такая подача сегодня лишь дань жанру.

Со знакомым грузинским бизнесменом мы обсуждали Абхазию как политический фактор. «Mission impossible», — обронил собеседник. Я улыбнулся, давая понять, что оценил прямоту: не от каждого в Грузии сегодня услышишь подобную аналитическую беспощадность. «Нет, вы меня не поняли. То есть поняли не до конца. Первое слово — по-русски. Мишин impossible…»

Золотой дождь в горах

Что такое неслыханное везение и что такое настоящий золотой дождь, я узнал в грузинских горах. А когда-то здесь можно было изучать историю неприхотливого советского счастья. Колхозных пастбищ вполне хватало для жизнелюбивого существования, а море — в шестидесяти километрах. Вся советская политэкономия была как на ладони: копеечный бензин, копеечная себестоимость и южная норма прибыли хоть на базаре, хоть в потребкооперации. А потом счастье, как везде, закончилось, и, как везде, чем было лучше по-советски, тем стало хуже после. В общем, горы, во-первых, обезлюдели, во-вторых, перешли на натуральное хозяйство, в-третьих, всякая власть далекой столицы исчезла и олицетворять ее принялись местные абреки. В горах Кодори быстро научились жить по тем законам, по которым жили лет двести назад их прадеды. И можно сказать, притерпелись. Эмзар Квициани был даже не просто абреком — он был полномочным представителем в здешних местах президента Шеварднадзе, и к тому же по его поручению командовал батальоном «Охотник». В общем, дела здесь шли не хуже, чем в Панкисском ущелье; денег, правда, народ не видел, зато, вспоминая времена Квициани, злобы не выдает и только чуть прячет глаза, негромко рассказывая, что человеком ставший легендарным комбат был простым и где-то даже заботливым.

Комплекс мероприятий по устранению его политического стиля стал одним из первых шагов Михаила Саакашвили в деле возвращения управляемости страной. Квициани исчез, его бойцы как-то разбрелись, народу осталось тысячи две с половиной, и этот народ обрел нежданное счастье. Где никогда не было мостов через разделяющую эти места реку, их, новеньких, выросло целых восемь. Где школами назывались покосившиеся бараки, выросли школы настоящие, и вдобавок вполне современные детские садики. Выросли коттеджные поселки и настоящие дома, с настоящей канализацией, которая была чудом и по счастливым советским меркам. 20 миллионов долларов бюджетных вложений плюс дорога, связывающая с большой землей, благодаря которой отсюда, где зима ложилась непреодолимой стеной, теперь и зимой можно доехать хоть до самого Тбилиси. Километр такой дороги, оценивают знающие люди, — миллион долларов, минимум, да еще в горах, — в общем, бери, говорят, все сто миллионов.

Все это счастье — для двух с небольшим тысяч человек. Чуду процветания есть только одно объяснение: этим людям выпало жить в Кодорском ущелье. Которое теперь называется Верхней Абхазией.

Три языка для правительства в изгнании

На здании администрации надпись на трех языках: грузинском, английском и абхазском. Фамилии местных жителей легко принять за абхазские, с чем жители, впрочем, не согласны и пускаются в подробные исторические объяснения кажущегося сходства. Глава правительства Абхазии (расположенного здесь, словно во временной абхазской столице) Малхаз Акишбая, человек с оксфордским английским, едва ли не ежедневно принимает западных журналистов, которых возят сюда для того, чтобы они обшарили каждый квадратный километр в поисках тяжелых грузинских танков. И не нашли.

Верхнюю часть Кодорского ущелья, или Верхнюю Абхазию, выше которой только Сванетия, вообще можно принять за шедевр грузинской пропаганды. Горное градостроительство, зарплаты дорожных рабочих, сравнимые с тбилисской (а других ориентиров для сравнения быть не может), притом что здесь эти деньги тратить особенно негде и незачем, и, конечно, искренний смех, с которым предлагается поучаствовать в поисках тяжелой артиллерии. И командир на полицейском блокпосту, которого, разумеется, зовут Юрий Васильев. Из пятого поколения русских, живущих в Грузии, он отвечает на вопросы улыбаясь, но аккуратно, чтобы невзначай не выдать военную тайну. «Сколько всего здесь полицейских?» — «Не знаю».

Сколько их точно, не знает никто. По официальным данным, пятьсот человек, но в полномочия командира блокпоста не входит разглашение официальных данных, тем более когда они никого особенно не интересуют. Может быть, больше. Может быть, меньше. Кодорское ущелье вообще устроено так, что искать потайные места дислокации и целые артиллерийские дивизионы и танковые корпуса можно до бесконечности. И ничего не найти, потому что необъятная горная территория необитаема, несколько сел только вдоль реки Кодори, и вдоль нее же проходит единственная дорога. Действительно, спрятать здесь можно целую армию, и никто этого не скрывает.

Вопрос только в одном: зачем?

Сначала Абхазия, потом — преемник

Парламентские выборы, прошедшие в Грузии и принесшие неожиданно убедительную победу президенту Саакашвили, к реальному перераспределению власти отношения не имели, да и не собирались иметь. Саакашвили добился главного: даже сравнительно честные выборы показали всю потешность оппозиции, и воспоминания о казавшихся роковыми провалах ноября и января теперь могут иметь исключительно эстетическое, но уже никак не политическое звучание. Однако именно по этой причине политическая турбулентность, для Грузии неизбежная, теперь обречена переместиться с улиц и из так и несостоявшегося парламента в саму власть, где честолюбивые соискатели только до поры смогут скрывать свои будущие амбиции. А у президента Саакашвили тем временем идет второй и формально последний срок.

«Уже можно приступать к первым наброскам операции “Преемник”?» — спросил я у человека, приближенного к грузинской власти. Он покачал головой: «Нет. Сначала — Абхазия». Смысл сказанного дошел до меня не сразу. А когда дошел, то кое-что стало проясняться.

…В день выборов, когда выборы сами по себе особенно никого не занимали, грузинский телеэфир взорвался сенсацией: обстрелян автобус с грузинами, живущими в Гальском районе Абхазии и направлявшимися голосовать в Зугдиди. Кто обстреливал и зачем — загадка. «Не нравится мне эта история, — заметил знакомый, скепсису которого не помешал даже статус сподвижника президента. — Ты посмотри на этого беднягу, спасающегося из-под града пуль». Пожилого человека, поудобнее устраивающегося перед батальным интервью в ложбинке, словно нарочно устроенной на поле неожиданного боя, на экране сменяла женщина, не без кокетливости прикрывающаяся от обстрела зонтиком. Да и камеры оказались как нельзя более кстати. «А зачем?» — «А чтобы скучно не было…» Скучно в этих местах, впрочем, не бывает. За пару дней до этого колонна российской бронетехники, никого не предупредив, ночью, вдруг начала странную и, главное, бессмысленную передислокацию в том же Зугдиди; несколько военнослужащих задержаны грузинской полицией, вскоре отпущены, но главное в том, что все-таки задержаны. За шоу, поставленным на одной стороне, немедленно следует шоу, поставленное на другой. «Зачем вы запускаете свои беспилотники? Специально для того, чтобы их сбивали?» — спрашиваю у министра реинтеграции Темури Якобашвили. И он со всей серьезностью мне отвечает: «Благодаря им мы получаем такие данные, что они, поверьте, стоят денег, затраченных на покупку этих дронов». Сколько их уже потеряно? Даже официальные лица отвечают по-разному. От одного до четырех. Нет, никак не семь.

Прошу объяснить смысл происходящего. «Ты был в Кодори? Все видел?»

Считаем полицейских

Улыбчивый пиар грузин оттеняют российские миротворцы, располагающиеся метрах в пятидесяти от грузинского блокпоста. В ответ на предложение пообщаться хмурые российские миротворцы грозно смотрят на объектив — «убери камеру» — и предлагают обратиться к своему командованию, расположенному, разумеется, в Сухуми. «Разве вы подчиняетесь Сухуми?» Молчаливый уход, недобро напряженные спины. Грузины пожимают плечами, и командир блокпоста Юрий Васильев смущен и даже, кажется, искренен: «Вообще-то мы с ними нормально общаемся…» И недоуменно уточняет, опасаясь, что ослышался: «Война? Какая война?» И чуть даже встревоженно: «С кем?»

Современных полицейских от их армейских коллег можно отличить только по нашивкам на рукаве, и молодой боец в натовском камуфляже слегка устаревшего образца сам немного путается, отвечая на вопрос, чем отличается полиция от армии или пограничников. «Я — в полиции», — уверенно говорит он и делится радостью по поводу того, что Кодори объявлено горячей точкой. Во-первых, служить меньше, а, во-вторых, после дембеля положены льготы и по кредиту, и по образованию, и по трудоустройству. Его коллеги пропагандистско-политическую линию руководства выдерживают довольно долго и поначалу даже убедительно. «С кем воевать? С абхазами? Да ты что?! Зачем? Они же нормальные ребята, как мы». Подъехавший в этот момент их сослуживец, не слышавший начала разговора, весь сюжет с ходу ломает: «Кто нормальные ребята? Абхазы?» Дальнейший текст настолько же не подлежит публикации, насколько, мягко говоря, не сулит ничего хорошего абхазам. Полицейские смеются: после такого конфуза они тоже не в силах придерживаться образа. «Да, конечно, будет команда — дойдем до Сухуми. За пару часов». — «А команда будет?» — «Не знаю. Точно знаем: если и будет, то не отсюда».

Что такое пятьсот полицейских? Для отражения агрессии — смехотворно, для поддержания внутреннего порядка как-то чересчур. «Если бы их было двести, ты бы спросил, почему не пятьсот?» — уел меня полицейский офицер, и был, пожалуй, прав. «И ты, конечно, тоже отчасти прав, — признал он. — Цифра пятьсот — это скорее политика, чем реальность обстановки. Воевать здесь никто не станет. Даже если захочет. Места не те».

Если танки и есть хоть с какой стороны, то пройти они могут по одной-единственной разбитой дороге, по которой и в самом деле до Сухуми километров шестьдесят. Но они не пройдут и пары сотен метров. «Пару гранатометчиков можем поставить и мы у себя, и они. И все. Подбивается первый танк, последний, а все остальные расстреливаются. Это еще до Гелаева знали. Артиллерия? А куда ею бить? Что им, что нам? Нет, лучшее орудие в горах — это гранатомет. Потому что единственная война здесь — это какая-нибудь диверсия, не больше того. Для этого здесь и полицейские. Двухсот бы, конечно, тоже хватило: одна дорога, несколько сел, весь плацдарм. Но раз уж под сотню миллионов долларов вбухиваем, что полицейских считать?»

Война символов

Сухуми между тем чрезвычайно встревожен и свою часть Кодорского ущелья тоже усиливает. Хотя не может не догадываться о том, что горные дороги не лучшее место ни для решающего наступления, ни для решающего контрнаступления.

Кодори — война символов, о чем проговариваются даже в официальных выступлениях сухумские лидеры. Дело в самом слове «Абхазия». Пусть в данном случае только Верхняя.

Свою жизнь местные считают едва ли не идиллией, особенно с появлением мостов и по сравнению с тем, что было еще вчера. «Одного не хватает. Знаешь чего? Сухуми».

Сухуми в Верхней Абхазии считают своим и куда более близким и родным, чем Тбилиси, вот в чем дело. Сухуми, а не Тбилиси здесь считали знаком городской цивилизации и местом, куда можно было смотаться к друзьям на вечерок. Но через Кодори пролегала страшная дорога беженцев-грузин из Абхазии. По мерзлым горным дорогам вслед за ними уходили на большую равнинную землю и местные, а тем, кто оставался, было не до патриотической идеи реинтеграции страны, хоть здесь она носила отнюдь не абстрактный характер. И до поры было не до топографических нюансов, в соответствии с которыми ущелье всегда оставалось частью Абхазии, населенной людьми, говорящими по-грузински, но носящими фамилии, так напоминающие абхазские. А благодаря Эмзару Квициани и батальону «Охотник» эти места подчинялись официальному Тбилиси ненамного больше, чем сама Абхазия, и о том, что это все-таки Грузия, вспоминалось только во время выборов, которые всегда проходили исправно и по явке, и по результату.

А потом Кодорское ущелье стало Верхней Абхазией, в которой построили новенькое здание для абхазского правительства. В это же самое время в Южной Осетии появился Дмитрий Санакоев, тоже альтернативный, и нехитрая игра Тбилиси не на шутку встревожила официальный Цхинвали. Там, правда, не тратили десятки миллионов долларов на обустройство штабного села, и не возводили мостов, и не прокладывали автострад. Здесь же Грузии был возвращен огромный, пусть и горный и безлюдный регион, который по своей сути является частью Абхазии и к тому же так и был поименован.

И не слишком искушенным кодорцам было трудно не начать тихо мечтать о том, что совсем скоро можно будет, как встарь, съездить в Сухуми. Просто поужинать.

И если бы только кодорцам.

Сказка о вымирающем народе

Заявление России о более тесных экономических отношениях с Абхазией для Тбилиси неожиданностью не стало. «Мы ждали этого в связи с Косово, — признался один из близких к власти людей. — Мы понимали, чем это нам грозит, но никакой контригры так и не придумали». И когда это случилось, в окружении президента позиции столкнулись.

Хоть люди разной степени приближенности к нему и пользуются разными эвфемизмами, одного не отрицает никто: нервы у Саакашвили едва не сдали. «Да, проблема была», — неохотно признают люди, участвующие в принятии решений. Говорят, основной довод «ястребов», к которым в первую очередь относят заместителя министра иностранных дел Георгия Бокерию, действие едва не возымел. «Если мы начнем, то американцы вынуждены будут нас поддержать», — уверяли они.

И Саакашвили едва не дрогнул. «А почему вы удивляетесь?» — с некоторым пониманием переспрашивали люди, близкие к президенту, но к «ястребам» не относящиеся. Да и вообще, деление условно. Большая часть элиты примет любое решение, а тех, кто может спорить с Саакашвили, не так много. «Чего вы хотите? С НАТО не получается, Россия давит, а народ ждет. У кого тут нервы не сдадут?»

Люди, знающие Саакашвили, отмечают: при всей своей увлеченности, он прекрасно знает ту черту, за которой надо остановиться. Пусть и слегка за нее заступив. В чем и во многом секрет его успехов, заложником которых он однажды стал. Явив чудо возвращения Аджарии, он обрек себя на репутацию человека, который может все, и кому тут станешь объяснять, что Аджария — это совсем другая история.

Да и вообще, кому и что можно объяснить после всех тех слов на абхазскую тему, которые Саакашвили, поддерживая свою репутацию, вынужден был произнести. «Если завтра начнется война, то я пойду без колебаний, — признался мне сотрудник грузинской госбезопасности, у которого остался дом в Келасури под Сухуми. — И вообще, если меня спросят, что делать, я скажу одно: воевать». И, улыбнувшись, добавил: «Меня, правда, не спрашивают. И может быть, слава богу».

Как говорит известный грузинский социолог Мераб Пачулия, людей, прямо или косвенно поддерживающих идею войны в Абхазии, сегодня едва ли не треть. «Много? Не думаю. Я полагал, что в такой ситуации их будет гораздо больше. При этом отнюдь не все они пойдут воевать». И общие настроения полностью и органично укладываются в рамки официальной позиции: конечно, только переговоры, но если они ничего не дадут, то терпение грузинского народа небезгранично. «Ты был в Сухуми, расскажи, что там», — спрашивает меня знакомый. Я начинаю рассказывать, но уже на второй-третьей фразе вижу на его лице выражение снисходительного скепсиса. «Нет, ты не понял главного». Главное в том, что Россия воевать не станет. «Анекдот слышал? Корейское информационное агентство в Грузии сообщило: мы внимательно следим за ситуацией в Абхазии». Насчет корейцев понимаю не сразу. «Как не понимаешь? Кто поедет на вашу Олимпиаду, если здесь начнется война? А корейцы со своим Пьонгчангом с поражением совсем не смирились».

Еще главное заключается, по распространенному мнению, в том, что абхазы настолько измучены, что воевать не пойдут и на партизанство сил у них точно не хватит. И наконец, самое главное: сколько их вообще осталось, абхазов? Они же на грани демографической катастрофы, и лет через пять вообще станут вымирающим народом.

Спорить можно о фактах и цифрах. Спорить о цифрах, которые уже давно превратились, как говорят социологи, в ценностные установки, бессмысленно.

Абхазия важнее НАТО

«Ты пойми, — объясняет бизнесмен, подаривший двуязычную формулу “Мишин impossible”, — это же еще и национальное унижение: мы проиграли в войне, причем не абхазам, а России. И это тоже действует». Леван Бердзенишвили, диссидент, ныне один из лидеров объединяющей грузинских либералов Республиканской партии, напоминает: «Дело не в обиде. Вы поймите: мы довольно имперский народ. Не такой великий, конечно, как вы, но тоже ничего себе, для проблем достаточно». Перед Саакашвили, при всех этих комплексах, Абхазия в списке грузинских проблем спокойно обреталась во втором десятке, безнадежно уступая по рейтингу проблемам безработицы и элементарной личной безопасности. Теперь биться за Абхазию готовы не только те, кого Саакашвили удалось убедить в том, что эти проблемы позади, но и завсегдатаи оппозиционных митингов, которые благодаря реформаторству последних лет лишились и тех серых заработков, которые имели при Шеварднадзе. Линия раздела по оси «война или мир», впрочем, не слишком зависит от политических взглядов и достатка. Абхазия — вопрос объединяющий, но о чем все же речь: о реальной реинтеграции или просто о властном пиаре? В компании вполне обеспеченных людей вы легко можете найти тех, кто в споре отстаивает как первую, так и вторую точку зрения. Последних, пожалуй, не меньше, чем первых. Просто говорить об этом как-то не комильфо, и это понятно, потому что народ, даже не любящий Саакашвили, подспудно ждет чуда. И мне снова доходчиво объясняют то, что я уже слышал во властных кабинетах. «Не сегодня, так завтра или через пять лет мы станем сильнее и богаче. И что, ты хочешь сказать, что абхазы и тогда будут упрямиться?»

«Может быть, это и хорошо, что Миша сделал Абхазию темой дня», — полагает старый приятель, когда-то работавший еще с Шеварднадзе. Сегодня мы сидим в одном из самых модных ресторанов Тбилиси, и я переспрашиваю: «Уверен, что хорошо?» Нет, не уверен. Он оглядел средний класс, уютно расположившийся за соседними столиками, и добавил: «Этим людям нужно от Миши совсем немного. Чтобы собственность была защищена. Чтобы странные убийства, которые у нас случаются, расследовались, и вообще, чтобы суд был человеческий. Все остальное они сделают сами. А Абхазию они переживут, есть она или нет».

Словом, чем миссия менее выполнима, тем ее исполнения больше ждут, и нервы сдают. «Сначала Абхазия, потом преемник», — объяснил мне человек, близкий к Саакашвили, и другие люди, тоже его хорошо знающие, добавили: если каким-то чудом Абхазия вернется, вопрос с преемником будет решен. Он просто будет не нужен.

Эти люди говорят о психологии. Да, поначалу, и довольно долго, Саакашвили вполне трезво отдавал себе отчет в том, что миссия чрезвычайно эффектна, но, к сожалению, нереальна. Но теперь все изменилось. Говорят, когда несколько лет назад один натовский представитель в Грузии со всей деликатностью обрисовал перед президентом возможную перспективу вступления в НАТО без Абхазии, Саакашвили гнев не сдерживал и даже добился замены этого представителя. Все чаще от Саакашвили слышно раздражение по поводу американцев, озабоченных проблемой сдерживания грузинской власти.

И при этом, как говорят в окружении Саакашвили, и самоубийственность решительного абхазского начинания Саакашвили тоже прекрасно понимает. И понимает то, что НАТО его тоже не слишком ждет. Может быть, поэтому он недавно несколько поменял тональность: НАТО не самоцель, и если территориальная целостность будет восстановлена, то к этому вопросу можно будет вернуться. Что, как говорят социологи, да и оппозиционный люд, вполне согласуется с общим настроением.

Если Саакашвили против Путина, то оппозиция едва ли не за него — таков общий настрой любого оппозиционного собрания. «Передайте в Москве, что мы не хотим ссориться с Россией, что нам стыдно за президента, который позволяет называть себе президента великой страны Лилипутиным», — объясняют мне оппозиционные старики, и молодежь, понимающая по-русски одно слово из пяти, снисходительно посмеивается. Для нее, как и для большей части Грузии, уже давно нет вопроса: с Россией или с Западом. Запад, но с Абхазией. И желательно подальше от России. Старики, словно забыв о вековой дружбе и любви к российским президентам, о том, что в потере Абхазии тоже виноват Саакашвили, вдруг не выдерживают: ну что же ваши творят! Если бы мы помогали Чечне, вам бы понравилось? И передайте в Москве: Абхазия обязательно вернется в Грузию, что бы вы там себе ни думали.

Поэтому — НАТО. Не как военный способ вернуть Абхазию (в это мало кто верит). НАТО — способ защититься от России, которая в своей обиде на Грузию одной Абхазией может не ограничиться. А если нет, если Абхазия вернется, то и НАТО не очень нужно.

И в эту же самую игру, похоже, начинает играть и сам Саакашвили. Только по своим причинам.

Абхазия и для него важнее НАТО.

Туман компромисса

В Кодори, где не смотрят телевизор и не читают газет, о близкой войне узнают только от встревоженных приезжих. Люди в форме если чего и ждут, то лишь диверсий и провокаций, как в прошлом году, когда таинственный вертолет прилетел и обстрелял здание администрации, а прилететь сюда можно только из Абхазии и с российского Северного Кавказа.

С другой стороны, показывают кадры прикрывающихся от пуль зонтиками грузин из Гальского района, которым абхазы, а может быть, российские миротворцы не дают голосовать на грузинских выборах. Россия вводит железнодорожные войска туда, куда без согласования ни одного человека с оружием вводить нельзя, и это практически сразу после доклада ооновских экспертов, присудивших уничтожение грузинского беспилотника российскому истребителю, которому совсем уж нечего делать в этом участке неба. То есть, конечно, можно было ввести в Абхазию железнодорожников хотя бы в штатском. Нет, правила странной игры требуют упрямства.

Тем более теперь, когда ситуация разрядилась и все уже точно знают, что войны не будет.

В марте, судя по всему, всерьез заволновались все. Когда у Саакашвили сдавали нервы, возможно, расчет был и на то, что Москва на самом деле к настоящему военному повороту дел не готова, и, кажется, расчет был верен. Спешный ввод десантников в зону конфликта был скорее сродни пятистам грузинским полицейским в Кодори. Встревожила, судя по всему, обнаруженная решимость и сам Тбилиси.

Но, самое главное, поняли, что обмен провокациями может закончиться куда более серьезными последствиями, чем проблемы с Олимпиадой, и сами американцы. Следует спешное турне помощника госсекретаря Мэтью Брайзы в Тбилиси и в Сухуми. В Тбилиси он произносит вполголоса фразу, которую должны услышать все: если у грузин палец в Абхазии потянется к курку, они могут смело забыть о нашем существовании. Тбилиси гасит раздражение, потому что Брайза этим не ограничивается. Он в Сухуми готовит визит грузинского представителя в ООН Ираклия Аласании, и Аласанию встречают в Абхазии со всей любезностью. Не только потому, что он, кажется, единственный официальный грузин, имя которого не вызывает в Сухуми идиосинкразии, хоть его отец и погиб в Сухуми. Аласанию не любит Саакашвили, и это добавляет ему часть благоприятного имиджа. Аласанию прикрывают от гнева Саакашвили американцы, именно они и организуют этот визит, и это делает Аласанию в Сухуми совсем уж почетным гостем. Для отвода глаз сообщается, что Аласания привез сенсационное предложение: возвращение грузинских беженцев взамен отвода полицейских из Кодори. Но кодорская картинка подтверждает подозрение: уход полиции из Кодори принципиален не более, чем, возможно, возвращение беженцев: возвращаться некуда. Еще, говорят, обсуждался план Саакашвили: свободная экономическая зона в Гальском и Очамчирском районах. Но и его должны обсуждать совсем другие люди и совсем в других местах — во всяком случае, не представитель в ООН. Остается одно — то, что предполагают посвященные люди из грузинской власти. Гарантии не гарантии, но веское слово американцев: расслабьтесь, войны не будет. Все, в том числе и Саакашвили, под контролем.

Абхазы поверили. Гарантии с другой, российской, стороны у них к этому времени уже, похоже, были. Потому что, как полагают во все тех же тбилисских кабинетах, свое мероприятие Брайза согласовал и с Москвой.

Через некоторое время Москва вводит зачем-то четыреста военных железнодорожников. А еще через пару дней Путин вдруг объявляет, что ему нравится план Саакашвили. За последние несколько лет это, кажется, первое, что Путину нравится в грузинском президенте. Грузия тем временем активно протестует против железнодорожной агрессии, анонсирует чрезвычайно жесткий ответ, апеллирует к Западу и американцам, те со всей энергичностью откликаются. Но и все. И все как-то удивительно вяло. И Путину, повторяю, нравится идея свободной экономической зоны. Примерно в тех местах, куда, как заявила Москва, и следуют российские железнодорожники чинить полотно, — в Очамчире. Ну, и, надо полагать, железнодорожники не поленятся и проложат подъездные пути к Ткварчели, где в рамках большой олимпийской стройки возводится цементный завод.

Осталось только дождаться встречи Медведева с Саакашвили в Петербурге.

Все наводит на подозрение, что абхазский кризис готовится к урегулированию и его сценарий пишется впервые не в Москве. Сдается, что и черновик насчет свободной экономической зоны в Абхазии, вблизи фронтовой границы с Грузией, написан почерком, похожим на почерк Мэтью Брайзы. Тем более что традиционного гнева со стороны Сухуми проект не вызывает.

И сквозь туман и пыль от бесконечных передислокаций миротворцев и железнодорожников проступают возможные формулы договоренности. Москве, возможно, объяснили, что продолжения в привычном провокационном жанре могут привести к таким осложнениям, после которых Олимпиада-2014 может оказаться еще менее удачной, чем Олимпиада-80. И Москва, судя по всему, это поняла, тем более что, похоже, вдобавок к этому получила некоторые заверения в том, что в Тбилиси подозревают давно: на очередном саммите НАТО к вопросу о предоставлении программы членства в Альянсе, возможно, с обычной настойчивостью никто возвращаться не станет. А чем еще можно так порадовать кремлевское сердце?

Вопрос в том, что в этом раскладе пообещали Грузии и лично Саакашвили. Возможно, как ни смешно, всемерную помощь в реализации плана, названного его именем. Если на границе по реке Ингури и в самом деле появится подобие некоего экономического сотрудничества и Ингури хоть частично перестанет быть границей, это уже можно будет объявить столь же частичным воссоединением. И порукой этому тот факт, что американцы тоже получают свой бонус: они лишают Москву монополии на последнее и единственное слово в Абхазии, и скрыть свою радость по этому поводу Сухуми будет очень непросто.

И тогда Саакашвили может начать спокойно готовиться к операции «Преемник».

Такова возможная формула того, что ни сформулировать, ни урегулировать пока невозможно. Даже кажущийся общим и логичным стратегический компромисс отнюдь не отменяет не подчиняющихся никакой логике тактических привычек. И невыполнимость миссии по-прежнему останется ее главным двигателем. И ничто не говорит о том, что нервы не подвергнутся серьезному искушению и выдержат его. Приготовления к войне, которая не входит ни в чьи планы, бывают интереснее и поучительнее, чем сама эта война. В Кодори, то есть в Верхней Абхазии, над которой в связи с этим пролился золотой ливень, это могут подробно рассказать.