Директор-Инфо №9'2008
Директор-Инфо №9'2008
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор




посетить домашнюю страницу .





 

Русские пришли

Дмитрий Давыдов

Соотечественники за рубежом Павел Юзовицкий, председатель «Немецкого Фонда народной дипломатии», базирующегося в Кельне, и юрист Сергей Марченко судятся с правительством Российской Федерации. Они требуют исполнения закона «О государственной политике Российской Федерации в отношении соотечественников за рубежом». В соответствии с этим законом, принятым ровно девять лет назад, 24 мая 1999 года, каждый считающийся соотечественником имеет право на получение документа, которое называется «Удостоверением соотечественника». Иск подан по месту деятельности российского правительства, в Краснопресненский райсуд города Москвы. Все всерьез, и правительство отвечает суду. Во-первых, говорится в официальном представлении, правительство не отказывает истцу в его праве считаться соотечественником. Во-вторых, суд не вправе оказывать влияние на правительство в вопросе издания последним подзаконных актов — а таковых, необходимых для запуска процесса выдачи удостоверений, почему-то так и не появилось. Был и третий аргумент: Марченко не доказал своей принадлежности к соотечественникам, что несколько противоречило первому аргументу. Этот довод, впрочем, был снят. Правительство выиграло и без него.

«Зачем вам это удостоверение?» — «Надо!» — пряча смеющиеся глаза, настаивает Юзовицкий. «А вы-то сами понимаете, зачем вы, соотечественники, правительству Российской Федерации?» Юзовицкий не ответил. Только рассмеялся.

Имперский человек в отсутствие империи

Соотечественники разные не только по своей человеческой сути. Они и вдалеке оказались по-разному. Одни, как в Балтии, по воле исторических и от них не зависящих ветров (и это лучший случай). Другие, как в Германии (один из самых типичных случаев), — сделав осознанный выбор, став частью третьей волны эмиграции, если первыми двумя считать революцию и войну.

Разные случаи и разные участи.

…В Риге управление по делам натурализации и гражданства время от времени проводит встречи школьников — латышей и русских. И на этих встречах позволена любая откровенность. Юноша из Даугавпилса, города, на 85 процентов населенного русскими, страстно включившись в обсуждение темы латвийского патриотизма, заявил прямо: он патриотом Латвии не является. Эуджения Алдермане, руководитель управления, поинтересовалась: «А за кого ты болеешь, когда даугавпилсский “Динабург” играет, скажем, с “Металлургом” из Лиепаи, городом, который тоже считается вполне русскоязычным?» «Конечно, за “Динабург”!» — юноша даже немного удивился вопросу. «Это уже хорошо, — вздохнет потом Алдермане. — И, кстати, латышский у мальчика почти совершенный».

А в Вильнюсе Валентин Мещеряков, руководитель Ассоциации российских граждан, вспоминает 1991 год, январь, штурм телебашни. Словно и не прошло семнадцати лет, будто еще жива великая страна или, по крайней мере, ее еще можно спасти. Драма у телебашни — это по-прежнему провокация «Саюдиса», и о том, что литовцы сами расстреливали тогда омоновцев, говорится с обыденной усталостью: это не подлежит сомнению как политическая идея. «Что делать, я — имперский человек».

То, что может показаться страстной борьбой, на самом деле уже дежурная рутина. В Литве газет на русском языке почти нет. «А кому их здесь читать? — грустно объясняет русский коллега, которому и самому хотелось бы быть обычным литовским журналистом. — И о чем писать? О России? Так вдоволь желтой российской прессы. О Литве? Она русским не интересна, а те, кому интересна, давно читают по-литовски».

В конце 1990-х социологи литовцев спросили: вы готовы к русскоязычному соседу? Большинство ответило «нет». Однако вопрос о возможности появления русских во власти возражений не встретил. С одной стороны, русские для литовцев — это абстрактная история со знаком минус. С другой стороны, их настолько мало, что даже Виктор Успасских, лидер партии Труда, побеждающей на выборах, не воспринимается как рука Москвы. Он, фактически олигарх, не дает денег ни русским обществам, ни пушкинскому музею, и его демонстративный отказ давать интервью по-русски уже стал почти анекдотом.

А в Латвии вопрос отношения к соседям выдал обратный результат. Русские соседи — пожалуйста. Русский министр — нежелательно. Между тем у самих русских в Латвии, как в Литве и Эстонии, к соседям-латышам никаких претензий нет. Соседи общаются, вместе празднуют и ходят на работу. Как полагает Борис Цилевич, в прошлом один из активистов Латвийского народного фронта, уровень интеграции русскоязычных в латвийское общество намного выше, чем об этом принято говорить. Каждый третий брак, заключаемый русским, — смешанный. И соотечественники уверенно отвечают: на бытовом уровне проблем нет, дело в политиках, которые все как один националисты.

«Но если нет бытового национализма, то откуда берется избирательский заказ на него?» — спрашивал я у знакомых латышей. Они удивленно поднимают брови: «Кто тебе сказал, что его нет?» Механизм национальной компенсации, запущенный в начале 1990-х, замешенный на комплексах и обидах, не остановился, а стал таким же привычным политическим фоном, что и борьба русскоязычных за свои права. И вместе с ним зреет русский ответ. В результате бетон в стене, разделяющей русских и латышей, схватывается еще лучше, чем во времена великой борьбы.

Двухчасовой язык

«Ну, вот скажите, что нам делать?» — спросила Эуджения Алдермане. Когда-то она предупреждала: проблема не только в несовершенстве закона о гражданстве, проблема и в том, что сами русские к нему не стремятся. Сегодня это уже не подозрение, а данность. «У русских просто нет мотивации получать гражданство. Они прекрасно живут и без него»…

«Их язык я называю двухчасовым, — признался молодой человек, пришедший за членским билетом Русского общества Латвии. — Страна же проезжается за два часа, так зачем мне их язык?» Латыши для него — аборигены, если им надо, то в его магазине они с ним могут общаться по-русски; а что им остается, если у него дешевле.

Русские в Латвии и Эстонии могут себе позволить жить, не пересекаясь с теми, кто для них остается аборигенами. Русские живут в Балтии, наблюдая за ней как бы со стороны, да и то лишь потому, что им довелось здесь случайно очутиться. Не будучи погруженными во внутриполитические нюансы, они, как говорят социологи, оценивают и качество местной жизни, и перспективы, открываемые вступлением в Европу, куда оптимистичнее самих балтийцев. Зато из передач российского Первого канала они все яснее узнают о своей нелегкой судьбе.

И все стабилизировалось. Стена уже окончательно достроена. И гетто, которое русские во многом возвели для себя сами, хоть и не без помощи балтийцев, оказывается самовоспроизводящимся. Это произошло вопреки надеждам тех, кто так верил в интеграцию, и тех, кто ждал, что русские просто уедут. Русские остались. Остались вещью в себе.

И с русской самоидентификацией случилась удивительная метаморфоза. Она, так запоздало перестав быть советской, стала колонистской. Тем более что за спиной была великая держава на востоке, частью которой себя можно было так радостно ощущать. А потом произошло досадное открытие: великую державу соотечественники интересуют лишь с точки зрения схемы Бронзового солдата. Вопрос был только в том, как к этому открытию относиться.

Но и это, похоже, лишь промежуточная стадия. Потому что, оторвавшись от России и не став литовцами, латвийцами (не латышами!) и эстонцами, отгородившись от них стеной, соотечественники осваивают первую фазу космополитизма. И именно это становится формой их самоидентификации. Россия забыта, Балтия своей не стала. У тех немногих, кому удалось вырваться из гетто, тоже возобладал «двухчасовой синдром» — правда, совсем по-другому. Для них цель интеграции уже не Балтия, а Европа, внутри которой можно перемещаться, а можно и не перемещаться, оставаясь в Риге или Таллине. Защищать Бронзового солдата они уже точно не пойдут. Проблема только в том, что для этого много народу и не требуется.

Иммигранты в первом поколении

Может быть, через одно-два поколения в Балтии перестанут вспоминать не только о том, кто и по кому стрелял у вильнюсской телебашни в 1991-м, но и о том, как несправедливо поступила с русскими история. Потому что это уже будет неинтересно тем, кто рождается в XXI веке, как неинтересно им будет и знать, почему их родители здесь оказались, — по стечению обстоятельств или по осознанному выбору. И может быть, освоение нового космополитизма балтийским соотечественникам дастся немного проще, чем германским эмигрантам.

У балтийских в России, кроме далекой тетки или давнего сослуживца, никого, по большому счету, нет. У немецких зачастую в России осталось очень многое…

Некогда музыканту и человеку московской богемы, потом автогонщику, потом бизнесмену, ныне жителю города Кельна быть собирательным образом российской диаспоры в Германии мешает, пожалуй, только одно обстоятельство: он никогда не был российским немцем. Он придирчиво изучает список водок в кельнском баре, выбирая из русского разнообразия «Московскую», и смеется, вспоминая конец 1980-х, когда ситуация в московском бизнесе диктовала настоятельную необходимость укрыться где-нибудь подальше и понадежнее. Теперь он благополучный немецкий бизнесмен, часто наведывающийся в Москву, и, кажется, единственное, чего ему не хватает, так это двойного гражданства. Он рассказывает о Москве, в которой, как выяснилось, был почти моим соседом, о том, какой небывалый взлет переживает Россия... И я не удерживаюсь: «Вы уверены, что достаточно знаете о родине?» Он задумался. Я спросил его о том, что вроде бы сомнению никогда не подлежало, и он сначала будто бы обиделся, но потом чуть виновато улыбнулся: «Вам кажется, нет? Наверное, вы правы…»

«Из тех, кто приезжает, немцем не станет никто», — заметил приехавший после московского иняза преподаватель мюнхенского института переводчиков. Он многие годы обедает в одной и той же пивной «Аугустинер» и с официантами говорит на баварском диалекте, что делает его своим и среди других таких же завсегдатаев. Про Германию он знает, возможно, побольше иных немцев, он никогда не принадлежал к массе, он — сам по себе, и потому — философ. Мы говорим о том, как немцы относятся к русской эмиграции. Немцы не против того, чтобы эмигранты входили в их круг. И наши вроде бы тоже не против. Лена, начинавшая свой бизнес с экскурсий по Германии, а теперь расширившая его до серьезной консалтинговой фирмы, со своей неуемной энергией организующая то детский садик для русских, то просто службу советов вновь прибывшим, сама замужем за немцем и вращается во вполне немецком кругу. «Но когда мы устраиваем приемы, то к концу вечера обнаруживается, что русские все равно кучкуются с русскими, немцы — с немцами».

Русские в первом поколении эмиграции нисколько в этом плане не отличаются от итальянцев. Есть лишь один нюанс: они не из Италии.

…Отец и сын в Нюрнберге издают русскую газету. Они приехали в Германию бороться за российскую демократию, в их газете публикуются самые демократические российские авторы. «Мы с женой получаем социальную помощь, тысячу евро. Около 400 уходит на квартиру. Знаете, здесь есть дешевые магазины, и мы научились жить на 250–300 евро. И еще откладываем». Силуэты нюрнбергских соборов за окном кажутся явным недоразумением. Они тоже счастливы.

Бывший милиционер и журналист приехал с женой в Мюнхен на самый большой блошиный рынок, который бывает здесь раз в год. Он просит не называть город, в котором обосновался: он находится в Германии по программе защиты лиц, жизни которых имеется угроза, а в Сочи в него, журналиста-расследователя, стреляли. Они тоже живут на пособие, тоже немного откладывают, он иногда пишет статьи в российские газеты, друзей, в общем-то, нет. «Мы счастливы…» Они повторили это несколько раз, словно боясь, что я не придам этому должного значения…

Патриотические письма

Это раньше эмиграция была навсегда и напрочь, без шанса когда-нибудь увидеться. Нынешним есть куда и к кому возвращаться, и многим даже удается жить на два дома, то есть на две страны. Уезжая, они не сжигают мостов, и сам факт переноса себя в другую страну со временем в корне меняет содержание. То, что было уже не эмиграцией, но еще не переездом, стало спустя годы для многих уже почти переездом и уже почти не эмиграцией.

От чего и зачем они уезжали? Лена, расширившая свой мюнхенский бизнес, вспоминая свой отъезд, смеется. Она не планировала оставаться здесь навсегда. Ей с мужем, вовлеченным в конце 1980-х в бурный крымский бизнес, нужно было отсидеться, потому что в Крыму уже начиналась большая перестрелка. Времени на приобретение, то есть на покупку, советских служебных загранпаспортов было несколько дней, они побросали в свой «жигуленок» спальные мешки и дорожный примус и рванули на Запад, подальше от беспокойных мест. Эмиграция? Эвакуация? Стечение обстоятельств?

Илья из Нижнего Новгорода, то есть теперь из Мюнхена, вежливо останавливает мать, пытающуюся мне рассказать, как ее сыну, когда он после университета пришел в Нижнем устраиваться на работу, недвусмысленно дали понять: кучерявых с запахом чеснока программистов в стране уже и так перебор. Илье это в память совершенно не врезалось, он просто хотел уехать, и его опыт не сохранил ничего такого, чего бы он не хотел прощать покидаемой стране. В Израиль не хотелось, Америка далеко. А Германия предоставляла возможность. Обычная интеллигентская семья. Обычная кухня, по-шестидесятнически небольшая, на которой дедушка, который знает немецкий в той степени, в которой помнит с детства идиш, в советскую пору доцент-славист, проверяет мою и свою память: вы помните, кто был первым секретарем в Ленинграде в 1970-х?

«Все проблемы мы носим внутри себя», — заметил коллега-соотечественник из Берлина. А если точнее, привозим. Это касается любой диаспоры и любой эмиграции. Но вопрос в том, что именно привозится из России?

На гостеприимной немецкой земле продолжается вечный спор о демократии в России. И мой знакомый, известный российский публицист, перебравшийся в Мюнхен, получает от своих новых немецких земляков те же патриотические проклятья, которых удостаивался в Москве. Одно из таких писем, словно объясняя двусмысленность восприятия, начиналось исчерпывающе: «Мы любим родину издалека...»

В мотивации отъезда было многое — от заботы о детях и мечты о самореализации до понятной человеческой меркантильности. Не было, по большому счету, одного: протеста. Волна эмиграции, прозванная третьей, уезжала из страны, в которой демократия нарождалась параллельно со стрельбой и пропажей мыла, и опыт прежней жизни подсказывал, что появившейся возможностью следует непременно воспользоваться. А потом одновременно случились два открытия. С одной стороны, немецкая демократия нисколько не помогла лично им в обустройстве. С другой стороны, с родины стали доноситься интересные сообщения о подъеме с колен и повышении благосостояния. И если сокрушенное чувство проигравшего в лотерею в острой форме проявилось не у многих, то привычное представление о богатом Западе и бедной родине, то есть представление, с которым росли и уезжали, исчезло почти у всех. А мосты не сожжены, у третьей волны эмиграции нет обид на ту Россию, из которой они уезжали. У нее в России есть близкие, есть друзья, есть одноклассники, которых теперь так легко найти. В общем, есть все, что достойно ностальгии, — это и есть для них страна, из которой они переехали.

И нет повода для печали. В общем, немцами становиться никакого резона нет. Даже те, кто вроде состоялся, свой бизнес все равно ориентируют на Россию. А вот дети, как и положено, уже говорят с акцентом. В своей среде они общаются уже не по национальному признаку. Им легче впитать в себя неприятие того, что считается в Германии моветоном, чем ностальгический синдром родителей. Они растут и больше не путешествуют с родителями, и потому выбирают маршруты, через Москву не проходящие. У дочери бывшего музыканта, потом автогонщика, теперь жителя Кельна, мечтающего о двойном гражданстве, приятель — иранец. И отец, надо сказать, по этому поводу нисколько не комплексует.

А тем временем, похоже, формируется четвертая волна немецких русских. Тех, чей выбор уже совершенно осознан. Девушка, закончившая МГУ, не теряя времени, подала документы в берлинский университет Гумбольдта. «Останетесь здесь?» — «Если найду возможность, то обязательно». Четвертая волна уезжает совсем из другой страны — из той, которая все больше нравится многим представителям третьей и все меньше нравится ей самой. Немцами они, скорее всего, тоже не станут. Они, впрочем, к этому вряд ли будут стремиться.

Рецепт от ностальгии

Мой приятель, покинувший родину еще лет пятнадцать назад, с ностальгическим трепетом после долгой разлуки шагал по шереметьевским коридорам прямиком к паспортному контролю, его не раздражали ни очереди, ни безлюдные пограничные окошки. Он держался до последнего — пока бдительная пограничница, строго изучив его документы, не расслабилась вдруг и не выдохнула со всей искренностью: «Ну, вот уехали уже — чего снова возвращаетесь?»

Татьяна Фаворская, руководитель Русского общества Латвии, с грустной улыбкой вспоминает обед на конгрессе соотечественников в Москве. «Мы оказались за столом с человеком из Екатеринбурга, и он разговаривал со мной как с предателем. И одновременно с какой-то завистью. Видно, говорит, вам там не так плохо, раз вы не возвращаетесь. Будто русские виноваты в том, что им здесь не так плохо». Мы пытаемся препарировать недоброго екатеринбуржца. Да, зависть. Да, генетическая подозрительность к тем, кто оказался на оккупированной территории. Но все это густо замешено на глубокой, неосознанной, почти фрейдистской злобе к тому, что наблюдается дома. На недовольстве, какое только и можно выплеснуть на соотечественницу, которой, выходит, повезло.

Соотечественники в Германии, не теряющие несмотря ни на что связи с Россией, делятся наблюдениями: российские консульства, и без того не слишком расторопные, по отношению к соотечественникам как-то особенно издевательски изобретательны. Коллега, живущий в Берлине, делится рецептом: «Я, как вдруг одолеет ностальгия, иду зачем-нибудь в наше посольство. И как рукой снимает. На год вперед».

И если вы вспомните на чужбине советское кино, в котором наш герой, разоблачив провокацию ЦРУ, требует российского консула, то спешу предупредить: враждебные провокаторы сразу догадаются, что вы жалко блефуете. На телефон круглосуточной консульской помощи в Кельне я звонил и днем и ночью уже просто из спортивного интереса. Самой живой реакцией был писк факса. В Мюнхене мне повезло больше. Через полдня мне сообщили, чтобы я позвонил после обеда. После обеда обещали перезвонить. Не сложилось.

Формула государственного отношения к соотечественникам ничуть не более прихотлива, чем обнаруженное нами с Фаворской в ее уральском собеседнике. Враждебное равнодушие, замешенное на уверенности в том, что по-настоящему свой человек соотечественником за рубежом не окажется. И убеждение, что, как бы они ни жаловались, им живется все равно лучше, чем даже дипломатам и чиновникам, обреченным на возвращение из заграничной командировки домой. И когда к таким настроениям добавляется возможность переключить горячий телефон на факс (как это принято в любом госучреждении на самой родине), в результате можно быть уверенным.

И точно так же, как внешняя политика является продолжением внутренней, отношение к соотечественникам за рубежом является даже не экспортным, а экспортированным вариантом отношения к собственным гражданам внутри страны.

Ответственным за помощь соотечественникам у нас является Росзарубежцентр, явившийся к нам из той эпохи, в которой он назывался Союзом советских обществ дружбы с зарубежными странами. Сотрудники Росзарубежцентра любезны, но, выяснив суть моего любопытства, от встреч, даже неформальных, вежливо уклоняются, и их можно понять. «Кто же такие соотечественники?» — «А вы почитайте закон». Читаю. «Под понятием “соотечественники за рубежом” подразумеваются: граждане Российской Федерации, постоянно проживающие за пределами Российской Федерации, лица, состоявшие в гражданстве СССР, проживающие в государствах, входивших в состав СССР, получившие гражданство этих государств или ставшие лицами без гражданства…» — и в том же духе еще несколько абзацев. То есть соотечественниками с равным успехом могут считаться не только юрист Марченко, но и президент Грузии Михаил Саакашвили, не говоря уж о Витаутасе Ландсбергисе. К тому же у них прекрасный русский язык, что подтверждает их глубокую связь с русской культурой. Собеседники из Росзарубежцентра не скрывают радости: «Вот видите, вы сами все понимаете — зачем нам встречаться?»

Престиж отмыва

Немецкий Фонд народной дипломатии Павла Юзовицкого — организация некоммерческая, о чем ее председатель напоминает одновременно и лукаво, и многозначительно: по части налогов имеются серьезные льготы. Юзовицкий полагает, что достаточно искушен в разного рода схемах, я понимающе киваю и уточняю: «И что вы можете сделать для соотечественников?»

Юзовицкий из всего множества проектов явно выбирает те, которые способны переломить мой скепсис. Русский дом престарелых. Но нужны инвестиции. Еще проект: русская элитная школа. Этакий Итон в Кельне. Опять инвестиции. Примерно 300 миллионов евро. «Рентабельность считали?» — «Да. Процентов 15-20. Ваши смеются. Их интерес начинается процентов с 60-ти». Может быть, хочет помочь Росзарубежцентр, который призван осваивать бюджетные средства во имя соотечественников, или подотчетные олигархи, испытывающие острую потребность в социальной ответственности? Юзовицкий внимательно смотрит на меня, и для спасения репутации я быстро обращаю последнюю фразу в шутку.

В Вильнюсе и в Риге висят зазывные афиши российских поп-звезд и гастролей лучших российских театров, и у меня загорается огонек надежды: может быть, этим мы помогаем соотечественникам? Моя гипотеза их снова веселит. Да вы что? Это все мероприятия исключительно коммерческие. По линии солидарности обычно приезжают коллективы художественной самодеятельности. В Берлине с ледяным сарказмом припоминают о гастролях ансамбля юных казаков. Соотечественникам в Литве и Латвии особенно врезались в память празднование и торжественные приемы в честь Дня независимости — это исправно и ежегодно. «Это идеальный вариант, — цедят соотечественники. — И престиж, и отмыв одновременно».

«Ну, хоть на экскурсии в ваш музей, на его поддержку вы из Москвы что-нибудь получаете?» — спросил я Татьяну Михневу, директора пушкинского музея на окраине Вильнюса, и она даже немного удивилась моему вопросу. Пушкин — на бюджете Вильнюса. «Сколько-сколько?» — с искренней любознательностью переспросила она, когда я назвал ей сумму для соотечественников, доверенную Росзарубежцентру на 2006–2008 годы. «1,2 миллиарда рублей». На три года, то есть условно 400 миллионов рублей в год. Михнева, помимо прочего, председатель фонда русской культуры в Литве и в курсе того, чем делится родина с соотечественниками в этой стране. «Около 10 тысяч долларов — это 2007 год». Я еще на что-то надеюсь: может быть, просто в Литве соотечественников немного, около 6 процентов населения. В Латвии их без малого треть. «15 тысяч долларов», — отвечают осведомленные люди в Риге.

Последний анекдот

Сюжеты на тему помощи соотечественникам разнообразны. Тут и высшее образование в России (несколько десятков бесплатных мест для всей Балтии), и международный фестиваль «Молодежь против террора», и съезд соотечественников в Нюрнберге, на который соотечественников отбирали словно на форум «Единой России», и крайне узкий перечень доверенных русских организаций и их руководителей, которым доверено распределение средств. Но обо всем этом рассказывается без запальчивости и обид. Как очередной анекдот, который так кстати вдруг припомнился.

Диаспора на то и диаспора, чтобы быть в известной мере самодостаточной. Массовым и централизованным способом обычно только протестуют и ворчат. Приспосабливаются же и встают на ноги обычно в индивидуальном порядке, и здесь опять же страна происхождения помочь не в силах.

Речь о другом. Речь о тех, кто по каким-то причинам хочет сохранить связь со страной, которую когда-то покинули. Они не эмигранты, даже если таковыми поначалу и были, они просто живут в том мире, в котором переезд из страны в страну не является предательством или бегством, и от пересечения границы они не перестают принадлежать к той общности, частью которой привыкли себя считать. Хотя бы удостоверение соотечественника. Но выдать такое удостоверение Россия и в самом деле не может. За 17 лет так и не появилось ясности с тем, кому и зачем они нужны.

И кому и зачем вообще нужна эта ясность?

Бронзовый соотечественник

И сколько бы законов во благо соотечественников за рубежом ни издавалось, этой ясности не появится. По одной простой причине: темы зарубежных соотечественников в стране нет. Солидарность с теми, кто оказался вдалеке, могут испытывать те, кто сам ощущает себя нацией. Наше отношение к соотечественникам — естественный итог удивительного патриотизма без нации. У тех, кто окружен врагами, не может быть солидарности с теми, кто среди этих врагов чувствует себя вполне комфортно. Беспокойство за их участь — не более чем элемент глобальной битвы, которую нам ежечасно приходится вести. И потому никому не режет глаз то, что наши отповеди эстонцам, притесняющим русских, так текстуально совпадают с посланиями, адресованными грузинам, угрожающим абхазам и косовским албанцам с НАТО, угнетающим сербов. Соотечественником в этой битве может быть каждый, и, может быть, это имеется в виду, когда говорится, что понятие «русский мир» выходит далеко за рамки этноса?

Соотечественники — часть большой подмены. Ведь великой державе нельзя без такого атрибута, как соотечественники, которых нельзя оставлять в беде. У всех, кто претендует на сверхдержавность, они есть, и солидарность с теми, кто оказался на чужбине, — такой же знак величия, как право нанесения превентивного удара по тем, кто сочтен террористами. В общем, формула проста: говорим о соотечественниках — подразумеваем враждебный Запад. Как вообще друзья у нас существуют ровно в той степени, в которой есть недруги. На войне как на войне. Поэтому лучший соотечественник — неизвестный Бронзовый солдат. Другие нужны лишь для того, чтобы его защищать.