Директор-Инфо №3'2008
Директор-Инфо №3'2008
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Россия в Страсбурге: чужие среди своих

Дмитрий Давыдов

Русский день на сессии Парламентской ассамблеи Совета Европы в Страсбурге интригующим образом обернулся днем почти исключительно грузинским. Героем сессии стал не наш Михаил Маргелов, а грузинский Михаил Саакашвили. Первый не был утвержден председателем Парламентской Ассамблеи. А второй сорвал аплодисменты и своим появлением в зале, и своим выступлением, и ответами на вопросы российской делегации. Никакого отношения к российско-грузинскому противостоянию череда этих событий не имеет. И едва ли эти два факта через полгода вспомнит кто-нибудь, кроме историков ПАСЕ. Что обидно. Нельзя так легко проходить мимо символов, даже если иногда они кажутся историческими анекдотами.

Левый бунт

Впрочем, депутатам было не до анекдотов. Депутаты парламентской ассамблеи вообще народ в высшей степени серьезный, словно всем своим видом намеренный опровергнуть ехидный скепсис насчет их регулярных, но ничего не решающих встреч четыре раза в год в Страсбурге. Их полемика вокруг какого-нибудь заявления или резолюции столь беспощадна и горяча, что порой и в самом деле можно решить, будто речь идет о войне и мире. Может быть, поэтому однозначных победителей и однозначных проигравших здесь — по крайней мере официально — не бывает.

Проигрывают, причем немало, здесь совсем по-другому…

…О том, что Михаил Маргелов не станет председателем ПАСЕ, было доподлинно и официально известно еще за несколько дней до открытия сессии. Формально канва и аргументация события была выдержана безукоризненно. И, судя по всему, в подробностях изложена Рене ван дер Линденом, теперь уже бывшим председателем ПАСЕ, на его встрече в Москве с Путиным. Дело в том, что ожидание триумфа Михаила Маргелова было связано с договоренностями между депутатскими группами Ассамблеи, в соответствии с которыми следующей в ротации председателей должна стать группа европейских демократов, назначенцем которой и был Маргелов. Однако некоторые депутаты, в том числе и российские, признаются, что о затеянной группой левых депутатов революции они знали с самого начала. На свет родилась новая система договоренностей, по которой председатель назначается уже не на три года, как прежде, а на два. Но в процесс этой ротации теперь решили включиться европейские социалисты, которые раньше к посту председателя были совершенно равнодушны. Впрочем, нет ничего такого уж неожиданного в том, что на свет появился новый регламент, что проснулись социалисты, да и вообще Константин Косачев признается, что никакой обиды не ощущает. Вот, говорит он, за европейских демократов, действительно, досадно. Не за Россию, нет.

Посвященные в уже чисто российские интриги указывают, что и сам Маргелов как-то уж очень по-сибаритски себя вел все то время, когда в кулуарах решалась судьба председательского кресла. «Может быть, он просто решил, что оно у него в кармане, — предположил знакомый депутат. — Вряд ли. Он не настолько наивен. А вы не слышали о том, что у него были определенные проблемы и в самой Москве?» Эта версия чрезвычайно популярна в кулуарах, российская сторона и в самом деле как-то не слишком лоббировала своего кандидата. А главное искусство для того, кто хочет в Страсбурге чего-то добиться, — это и есть неустанное лоббирование и кулуарная работа с людьми. По любому поводу — нужная ли резолюция или назначение, тем более такое высокое, — это именно такой кропотливый труд опытных интриганов. По поводу Маргелова такой работы не было, активности никто не проявлял. Словно никто особенно и не хотел, чтобы Маргелов стал председателем ПАСЕ. В первую очередь, говорят знающие люди, в МИДе. Иные наблюдатели, особенно из числа восточноевропейских, подозревают, что Маргелов уж слишком для российского человека выглядел европейцем, и, может быть, именно поэтому саботаж шел с самого верха. Знающие российскую политическую обыденность собеседники, впрочем, улыбаются: какой европеец, о чем вы? Просто не сложились у него с МИДом отношения, с кем не бывает.

В общем, можно было резюмировать: вполне банальная история бюрократического свойства, много личного и минимум политического. Но есть и еще один слой. Знакомый депутат из страны, в которой очень хорошо знают все нынешние кремлевские особенности, на вопрос о том, как здесь относятся к России, сказал прямо и на радость любому патриоту: «Не любят. Но как показать эту нелюбовь, тоже не знают».

Русские вопросы Совета Европы

«Ну не могли здесь, в свете того, что у вас происходит, — объяснял мне еще один знакомый депутат, — согласиться на назначение Маргелова председателем. Против Маргелова, между прочим, никто ничего не имеет. Но прямо сказать, что мы все это делаем из-за Путина, Политковской или Британского Совета, тоже нельзя».

Примерно в тех же словах, но, разумеется, с другими интонациями оценивают ситуацию и наши. Константин Косачев вовсе не выглядел разочарованным: «Повторяю, если кто и должен быть обижен, то это фракция европейских демократов. Но не российская делегация». Правда, сказав это, Косачев явно проговаривается: «Но мы получили заверения, что в 2010 году это кресло точно займет россиянин…»

Строго говоря, ожидание «русского дня» является небольшим сюжетом и символом само по себе. Ни Голландия, гражданин которой Рене ван дер Линден служил председателем ПАСЕ, ни Испания, славный сын которой Луис Мария де Пуч сменил его на этом посту, совершенно не склонны эти поводы к национальной гордости драматизировать. И в Англии никто не видит причину тешить патриотическое чувство тем, что их соотечественник Терри Дэвис возглавляет Совет Европы. И дело не только в том, что Совет Европы не является вершителем мировых судеб, а в том, насколько по-разному представляют себе его природу ее члены.

Любой официальный представитель Совета Европы, отвечая на вопрос, как влияет Россия на природу ПАСЕ, будет воодушевленно рассказывать вам, как поднялся политический вес Совета Европы, когда в него вошла Россия, как важно для него ее присутствие и активная работа. Из того, что накипело, он может между строк и все с той же улыбкой заметить, что Россию в 1998-м за уши в Совет Европы никто не тянул и обязательства на себя брать никто не заставлял.

А накипело многое.

Начать можно было с этих самых обязательств. Та же отмена смертной казни, к примеру. Но это в Совете Европы готовы терпеть. А вот так называемая проблема 14-го протокола по реформированию Европейского суда по правам человека1 вызывает у Совета Европы недоумение и раздражение. В общем-то тоже вполне технический себе документ, регламентирующий процедурные упрощения в работе суда. Но без политики даже в этом не обойтись…

Дело о висячем замке

Здание Европейского суда — предмет для интерпретаций. Два диагонально срезанных стеклянных цилиндра, соединенные перемычкой, одних наводят на воспоминания о весах Фемиды, другим представляются образом прозрачности процедуры. Судья от России Анатолий Ковлер, показывая на стеклянные перегородки в холле, куда более прозаичен: «Пришлось поставить, как в тюремных комнатах для встреч. Это же место приема заявителей. Ну, по весне все больше людей неадекватных…»

Да и вообще людей приходит все больше. Машина правосудия начала давать очевидные сбои, едва граждане, живущие далеко на восток от Страсбурга, в первую очередь из бывшего СССР и Турции, оценили все выгоды разбирательства в Европе с собственным государством. Турция и Россия — несомненные лидеры как по количеству дел, так и по динамике увеличения их количества. Около четверти всех обращений — из России. До собственно рассмотрения доходит не более четырех-пяти процентов, но и они ждут своего часа порой годами: суд в идеалистические времена своего создания не мог и представить себе, сколь широким окажется круг клиентов. Не хватает ни людей, ни площадей для их расселения по кабинетам, которые в связи с этим не являют ничего общего с архитектурным великолепием конструктивистского строения.

И суд было решено реформировать. Среди основных принципов — предоставление права определять, годно ли дело к рассмотрению, не тройке судей, а одному и облегченное рассмотрение так называемых «клоновых» дел. Жалобы зачастую однотипны — скажем, из нашей Чечни или турецкого Курдистана. Или откуда-нибудь из Воронежской области, где сюжеты невыплаты пенсий тоже не отличаются разнообразием. Да и вообще, человеческие несчастья с юридической точки зрения оказываются похожими, тем более что у каждой страны есть свои фирменные особенности. Например, у нас несомненно лидируют статьи о праве на справедливое судебное разбирательство и праве на защиту собственности. Словом, одно только решение проблемы «клоновости» могло принципиально разгрузить судейский корпус и экспертов.

Россия с самого начала добросовестно и заинтересованно участвовала в реформировании суда. Вместе со всеми она одобрила 14-й протокол, и, казалось бы, ничего не предвещало проблемы. Но когда дошло до ратификации документа в Думе, то дело вдруг необъяснимо остановилось. То, что поначалу объяснялось загадочными техническими сложностями, со временем обрело вид несомненного политического вызова. «И получилось как-то очень по-нашему, — образно объяснил мне один участвующий в работе суда российский эксперт. — Представьте: всем миром построили дом, он всем нравится, вечером все расходятся, чтобы наутро торжественно в него вселиться, и, собравшись, обнаруживают: кто-то один взял и навесил на дверь огромный висячий замок. И как, скажите, после этого к нам здесь должны относиться?»

«Перспективы ратификации я бы оценил сегодня как довольно хилые», — уже безо всяких ссылок на технические проблемы признает Константин Косачев. «Почему?» — «Во-первых, есть опасность превращения суда в политический инструмент давления на Россию. Сегодня у нас нет никаких претензий к комиссару по правам человека: господин Хаммарберг в высшей степени достойный человек. А если завтра его место займет антироссийский политик? Во-вторых, прецедентное правосудие — это из англосаксонского права, в европейской юридической традиции его нет».

Посвященный в эти вопросы юрист, с которым я поделился последним тезисом, смерил меня изучающим взглядом, и оттого, что эта мысль принадлежит не мне, я испытал глубокое облегчение. «Так и сказал? Как здорово! А вы знаете, как назывался доклад председателя нашего Верховного суда Лебедева, который он делал в институте государства и права? “Прецедент как источник права”…»

Кризис прекраснодушия

Но гораздо выразительнее, конечно, первый аргумент Косачева. И он имеет самое прямое отношение к системе символов, которую Косачев же очень точно и сформулировал: «Надо, наконец, со всей искренностью ответить самим себе на вопрос: мы — европейская страна, или наше пребывание в европейских институтах — политическая игра?» — «И каков ваш ответ?» — «Для меня несомненно: мы — Европа, и наши ценности неотделимы от европейских. Что бы некоторые у нас ни говорили. Ведь у нас на самом деле многие считают, что Совет Европы — антироссийская организация и что делать нам здесь нечего. И мне бывает очень трудно полемизировать с некоторыми моими московскими коллегами».

Примерно через две минуты Косачев, впрочем, и выдал свое ви’дение ситуации с реформированием Европейского Суда: а вдруг он станет антироссийским?

Дело, конечно, не в отдельных депутатах, а в том, что как бы и с кем в Страсбурге ни складывался разговор, незримо обязательно витает невысказанный вопрос о том, что, собственно, связывает Россию со Страсбургом.

«В 1998-м, когда мы сюда вступали, — вспоминал один соотечественник, чиновник из Совета Европы, — все было понятно: мы считали, что нам надо приобщаться к Европе, нас не приняли из-за Чечни до этого, и мы были согласны взять на себя любые обязательства, чтобы все-таки приобщиться. А теперь все немного по-другому…» По-другому — это сразу две параллельно меняющиеся природы: как России, так и самого Совета Европы.

Над последним принято немного посмеиваться: мол, что толку в его резолюциях и прениях, если все равно ничего он поменять не может. Иногда ехидство уступает место недоброй досаде: мы что, неразумные дети, чтобы постоянно допекать нас своими мониторингами и нравоучениями? Что у них, кроме нас, своих проблем нет?

На первый взгляд обе позиции вполне оправданны. Резолюции ПАСЕ порой трагикомичны, как любая буря в стакане воды. «Мы в конфликте между членами Совета Европы не можем принять чью-либо сторону», — честно признал генсек Совета Европы Терри Дэвис. Поэтому резолюция по косовскому вопросу включает в себя все взаимоисключающие поправки — как от тех, кто призывает к скорейшей независимости Косово, так и от сербских депутатов. И в итоге сводится к предложению скорее определиться со статусом. Проигравших нет: с одной стороны о независимости в итоговом тексте ничего нет, с другой, если таковая случится, позиции Евросоюза предложено быть единой. По каждому из этих тезисов выступают десятки докладчиков, каждый может трактовать итог как собственный успех. И при этом каждый не скрывает, что имеет в виду что-то свое, и никого не смущает разыгравшаяся на вроде бы «косовском» заседании ожесточенная армяно-азербайджанская полемика о том, является ли отторжение Карабаха оккупацией Арменией части Азербайджана?

Зачем все это? Вопрос резонный.

С другой стороны, понятно и раздражение тем вниманием, которое оказывается Страсбургом непредсказуемому Востоку. И в самом деле, чем бы занималась ПАСЕ, если бы не было Чечни и Курдистана, наших дискуссий с Грузией и Эстонией? Именно этим по большей части, кажется, поглощены зал заседаний, кулуары, именно за комментариями на эту тему отлавливают журналисты заинтересованных стран задействованных в этих темах депутатов.

И каким, действительно, забавным прекраснодушием звучат декларации о том, что в стенах Совета Европы нет места политике. Только права человека, для соблюдения которых Совет Европы, собственно, и учреждался.

Новая солидарность

«Почему Россию здесь недолюбливают? Да хотя бы за то, что российская делегация здесь единственная, которая по любому вопросу голосует солидарно. Будто по каждому поводу получает указание Кремля», — объяснил собеседник-депутат.

Так тоже было не всегда. Было время, когда среди российских депутатов были разные люди, тот же Сергей Ковалев, и тогда все было как у всех: были депутаты и от российской оппозиции, и от власти, каждый выбирал себе депутатскую группу по нраву, и голосовал исходя из этой фракционной принадлежности, а не из государственной. Можно, впрочем, как грузинам, входить всем вместе в одну группу либеральных демократов, но при этом все равно придерживаться собственной позиции.

Строго говоря, на этих принципах Совет Европы и учреждался в те времена, когда Западная Европа отличалась от Восточной не только географией и возрастом демократии. Тогда принадлежность к этому клубу считалась знаком почти цивилизационной причастности к Чистому Западу. Вне зависимости, понятно, от национальной принадлежности. Клуб идеалистов, объединенных мечтой о новой архитектуре и общих для всех правилах приличия, не мог изменить мир, но, будучи клубом, сделал принадлежность к нему почетной и престижной. А потом, в порыве все того же идеализма, он распахнул двери для тех, кто поначалу, кроме желания считаться таким избранным, особых поводов к этому не давал. И кого тоже раздражал факт мониторинга исполнения взятых на себя обязательств, которому подвергается каждый новичок. Но кто согласился считать правила клуба, учрежденные давно и другими членами клуба, неукоснительными и для себя. И пришла Россия, которая еще не считала вопрос своего приобщения к Европе темой для политической торговли. Хронология изменений удивительным образом совпадает с унылым графиком принятия 14-го протокола.

Мастер айкидо против секции дзюдоистов

«Ну, вот объясните мне, — недоумевал грузинский депутат, не самый, мягко говоря, страстный поклонник своего президента, — какое отношение к назначению или неназначению Маргелова имел приезд в Страсбург Саакашвили?»

Отмену «русского дня» российская делегация комментировала в высшей степени сдержанно. Мол, национальная принадлежность не главное, и — неожиданное резюме: мы смогли не допустить раскола по вопросу о выступлении Михаила Саакашвили.

Насчет раскола не совсем точно: как тут же сообщала российская делегация, вопрос о приглашении грузинского президента был решен с перевесом в один голос.

Михаил Саакашвили явно задался целью выглядеть по отношению к россиянам в высшей степени миролюбивым. Его не сбил с этой линии даже сложный вопрос Косачева о том, когда, наконец, Грузия, даст официальные обязательства решать абхазский и осетинский вопросы без применения силы. И корректность ответа была усугублена тем, что дан он был по-русски. И только когда Леонид Слуцкий спросил у Саакашвили, как он собирается налаживать отношения с Россией, если на выборах за него проголосовало вчетверо меньше народу, чем в прошлый раз, Саакашвили позволил себе некоторую едкость, поинтересовавшись у депутата источниками столь неожиданной статистики. «Саакашвили — прекрасный пиарщик, — сетовал потом в кулуарах Слуцкий. — Он ведет себя как мастер айкидо, блестяще используя энергию противника. Да, вопросы российских депутатов он очень удачно использовал в своих целях». — «Так зачем вообще было задавать ему эти вопросы?» — не выдержал я. Слуцкий внимательно посмотрел и после паузы грустно рассмеялся: «Если бы вы видели те вопросы, которые нас просили задать московские коллеги (поверьте, мы их отмели!), вы бы сейчас меня об этом не спрашивали».

Саакашвили знал, что едет в Страсбург за овациями. Он здесь учился в институте прав человека, он долго был депутатом, он здесь свой, а далеким от Грузии евродепутатам не до нюансов и своеобразий грузинской демократии. «Но не было ли в этих овациях чего-то еще, посвященного не столько Грузии, сколько России», — спросил я у одного из российских депутатов. «Конечно, — мрачно ответил он. — Это и нам такая фига в кармане». — «Конечно, — сказал депутат-эстонец. — У нас и в самом деле не так много способов выказать свое отношение к политике той или иной страны».

Резолюция понимающих

И действительно, легко решить, что ни на что другое, кроме обучения России демократии, у ПАСЕ времени и желания не остается и организация окончательно выродилась. Из клуба приличных людей Совет Европы превратился в клуб Самых Крупных Плательщиков, или, как их называют, «больших мальчиков», — Англии, Германии, Франции, Италии и России. И получается, что Россия уже не столько неофит и объект обучения приличиям, сколько один из столпов, о чем она постоянно напоминает, угрожая снижением своего взноса.

А это уже совсем другой Совет Европы и совсем другая Ассамблея, особенно если на ней отказываются избрать председателем Михаила Маргелова. Россию недолюбливают, но вопрос о том, что она здесь делает, в клубе считается неприличным, и вообще скандалы здесь не поощряются. Первоначальный жесткий анализ наших парламентских выборов в итоге обрел вид понимающей наши трудности резолюции. В целом же происходящее в Совете Европы в точности повторяет отношение к России в настоящем политическом мире. «А что, разве в России есть только один кандидат в президенты?» — с блестящим изумлением переспросил генсек Совета Европы Терри Дэвис в ответ на вопрос о наших выборах.

Совет Европы, из которого мы все время глухо грозимся выйти или хотя бы сократить свой взнос, в самом деле очень точно описывает особенности нашего европейского выбора.

Черные списки

С одной стороны, совершенно очевидно, что российским депутатам нравится быть депутатами Ассамблеи и вообще считаться здесь своими — при всей двусмысленности отношения. Да и вообще, четыре раза в год по неделе чувствовать себя европейцем, надо полагать, нравится даже депутату Зюганову.

Но дело не только в этом. «Не надо так уж прислушиваться к тому, что говорят депутаты, — посоветовал один российский эксперт, работающий в Совете Европы на постоянной основе. — У них свои задачи, им надо избираться, им надо выступать. На самом деле то, что в Совете Европы делается, не слишком связано с тем, что происходит на ассамблеях».

А на ассамблеях тоже происходят совсем даже не скандальные вещи. Скажем, доклады того же Маргелова на ближневосточную тему здесь оценивают вполне положительно, а интригующих тем, которые непосредственно относятся к России, Маргелов благоразумно в публичном плане избегает. Не забывая, впрочем, о солидарном голосовании. Вполне благосклонно был воспринят доклад Юрия Шарандина, в котором не было ничего пикантно российского, о соответствии правам личности такого способа борьбы с терроризмом, как системы тотального видеонаблюдения. Другое дело, что к этому докладу всеобщее внимание приковано не было потому, что за день до этого с очередной сенсацией выступил знаменитый Дик Марти. Несколько лет назад именно он ошарашил мир известием о секретных тюрьмах ЦРУ в Европе, и это был подлинный детектив — с конспиративными встречами с представителями самых разных спецслужб, с добытыми снимками спутниковой разведки, с выяснением отношений с правительствами стран, ставших клиентами Дика Марти. В первую очередь, конечно, с американцами, с Варшавой, с Бухарестом. На сей раз Дик Марти разоблачал «черные списки», которые негласно формируются не только в ЦРУ, но и в ООН и Евросоюзе. Все опять же делается в целях борьбы с терроризмом. И человек может не знать о том, что он заподозрен в связях с «Аль-Каидой», до тех пор, пока он не попытается сесть в самолет, куда его без объяснения причин не пустят, или пока банкомат не откажет ему в деньгах, потому что его счет заблокирован. По утверждениям Марти, сегодня в этом списке около 380 человек, в основном мусульмане. Немного, но вполне достаточно не только для того, чтобы имя Дика Марти оставалось на первых полосах газет, но и для напоминания о правозащитных принципах Совета Европы и о том, что Россией его деятельность отнюдь не ограничивается.

Формула выбора

Но кроме шумных сенсаций у Совета Европы, отдыхающего время от времени от нашествия депутатов, есть немало дел, о которых в газетах вообще не пишут. На самом деле Совет Европы — это огромная бюрократическая (в не самом худшем смысле этого слова) структура, занятая разработкой сотен нормативных актов, предлагающихся к обобщению всеми его членами. Скажем, фармакопея — институция, занимающаяся стандартизацией лекарств, на входе в которую вас встретит бесчисленное количество всевозможных пробирок. Или проект помощи кинематографистам — гранты не бог весть какие большие, но чрезвычайно престижные. Депутаты могут ругаться по любому поводу, чиновники же занимаются своей работой и всегда могут решить любой вопрос. Российским чиновникам, которым посчастливилось сюда попасть, тоже нравится хоть какой-то европейский выбор России. И они не очень верят в то, что мы окончательно с Европой разругаемся, уйдем. «Были времена и похуже — когда нас лишали права голоса. Не ушли же…»

Но есть и еще один неожиданный нюанс. «Вы не поверите, но, скажем, Юрию Калинину, отвечающему у нас за исправительные учреждения, членство России в Совете Европы очень даже нравится. Понимаете, чиновнику, даже российскому, все-таки иногда тоже хочется работать нормально. И без давления Совета Европы Калинину бы никогда не удалось хоть как-то сдвинуть с мертвой точки положение в тюрьмах. Хоть мизерно, но что-то меняется. И так везде: есть достаточное количество людей, пусть и не на самом высоком уровне, которым все происходящее нравится не намного больше, чем вам. И в суде, и в медицине, и в школе…»

Это и есть формула нашего европейского выбора. Не очень значительная, но ощутимая часть людей, в том числе и частично принимающих решения, которым хочется нормальных европейских стандартов. Уютный город Страсбург, в котором России, говорят, уже принадлежит несколько не самых худших особняков. И конечно, площадка, на которой нас недолюбливают, но на которой можно показать свои мускулы. Скажем, навесить на реформу суда большой висячий замок. По-нашему, по-русски. Но все-таки в Европе.

 


1 Речь идет о документе «Протокол № 14 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, дополняющий контрольную систему Конвенции (Страсбург, 13 мая 2004 года)» (http://www.echr.ru/documents/doc/5035383/5035383.htm). Сам протокол был подписан Россией в Страсбурге 4 мая 2006 года. В нем, в частности, расширяется перечень критериев, позволяющих Европейскому суду признавать жалобу неприемлемой в зависимости от значительности понесенного заявителем ущерба. Кроме того, в протоколе совершенствуется механизм отбора неприемлемых жалоб. Задача протокола?— повысить производительность Европейского суда ввиду резкого роста числа жалоб от жителей новых государств Евросоюза. Протокол ратифицировали все государства — члены Совета Европы, кроме России. — Ред. Возврат