Директор-Инфо №2'2008
Директор-Инфо №2'2008
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Грузинский след

Дмитрий Давыдов

Казалось бы, после разгона народа в Тбилиси политическая смерть решившегося на это гарантирована. Слезоточивый газ, дубинки — такое не прощают не только в странах с горным рельефом. Уже и Запад, упорно поддерживавший Саакашвили, судя по риторике, был готов отвернуться. Новые выборы — и опять побеждает Саакашвили. Значит, есть за что любить экстравагантного президента?

Угрозы оппозиции в новую революцию не вылились и едва ли выльются. Призрак противостояния теперь станет константой грузинской политики. Сформирована новая реальность, в которой Саакашвили работать еще не приходилось. И это стало для грузинской власти подлинным шоком — с самого начала, с самого первого обнародования результатов экзит-пулов, после которого кривая успеха Михаила Саакашвили напоминала диаграмму больного, мечущегося между выздоровлением и реанимацией. А потом пошли официальные данные ЦИК, первый взлет показателей Саакашвили до семидесяти — восьмидесяти процентов сменился ритмичным спуском до пятидесяти двух, после чего случилось небывалое: невероятные сорок восемь процентов. О нервической обстановке в штабе Саакашвили знали тогда только посвященные, и в какой-то момент и в самом деле могло показаться, что Саакашвили может решиться на второй тур. Один из таких посвященных улыбнулся и вспомнил, как в первые победоносные часы после розовой революции, когда все еще были восторженными соратниками, кто-то из них пошутил: ну, все, Миша, теперь тебе конец — ты стал президентом. На что Саакашвили точно так же, вроде бы в шутку, отвечал: вы, конечно, можете считать меня сумасшедшим, но я всегда смогу удивить вас чем-нибудь таким, что меня непременно спасет.

Карусель на льду

Если нет независимого телевидения, каким было знаменитое грузинское «Имеди», то те, кто не верит государственному телевидению, верят всему на свете. «Вот что делает Саакашвили! — скользя ботинком по льду, который сковал митинговую тбилисскую площадь Рике, торжествующе сказала пожилая женщина. — Он специально залил ночью водой площадь, чтобы оппозиция не смогла собраться. Но мы собрались, посмотрите, сколько нас!»

Если следовать ее версии, то разоблачение нужно было расширять до всего Тбилиси и до всей Грузии, внезапно засыпанной снегом и обледеневшей, однако доля правды в ее словах была: погода стала фактором политическим. Те несколько тысяч человек, которые потянулись на митинг наутро после объявления победоносных для Саакашвили данных экзит-пулов, не давали никаких поводов для подозрений в том, что 7 ноября прошлого года может повториться. «Холодно», — ежась, объясняли митингующие, и, едва из оппозиционных выступлений стало понятно, что революция как минимум откладывается, толпа и вовсе стала откровенно и разочарованно редеть. «Саакашвили проиграл!» — обнадеживали друг друга расходящиеся, и из уст в уста передавались достоверные сведения от племянника или соседа, работающего в ЦИКе и по секрету рассказавшего, что честные данные уже есть, и по этим данным победил Гачечиладзе, и власть в панике придумывает что-то дьявольское, чтобы снова всех обмануть. Тина Хедашели, «Саакашвили в юбке», один из лидеров оппозиции, рассказывала про неисчислимые «карусели», про маршрутки, на которых сторонников Саакашвили перевозили с участка на участок, а толпа отзывалась рассказами о том, как ночью таинственным образом менялись цифры в протоколах, и не поверить было невозможно. Тем более что многое было правдой, — правдой, которая уже ничего не могла изменить, и это понимали так же отчетливо, как и то, что Саакашвили проиграл.

В глубине души догадываясь, что, как ни крути, он все равно выиграл.

Недопобеда

Вице-спикер парламента, один из ведущих деятелей президентской партии «Единое национальное движение» Михаил Мачавариани факта нарушений не отрицал. Еще не было скандального интервью руководителя делегации европейских наблюдателей Дитера Бодена, в котором он фактически признал выборы недемократическими, но власть словно готовилась к проблемам. «У нас есть двести тридцать девять исков, — признал Мачавариани, — из них два способны привести к отмене результатов на соответствующих участках». — «А все остальное, о чем говорит оппозиция, о чем рассказывали даже государственные телеканалы?» Мачавариани разводит руками: «Двести тридцать девять исков…»

Любые выборы — красочная аллегория тягучей политической реальности. В Грузии она кажется порой столь же сюрреалистичной, что и сам показатель победы Саакашвили. «Пятьдесят два процента — это тяжелый результат?» — спрашиваю у Мачавариани и не могу не поставить в пример Александра Лукашенко. Когда оппозиция вожделенно ждет второго тура, потому что знает, что результат победителя не может подняться над пятьюдесятью процентами больше, чем на величину статистической погрешности, Лукашенко просто объявляет: восемьдесят. И все смиряются. Собеседник улыбается и вспоминает о России. Я делюсь слухами, почерпнутыми и в оппозиции, и даже у некоторых представителей власти: заказ, или, деликатно говоря, властные ожидания, базировались в районе шестидесяти пяти процентов. «Потом, правда, аппетиты пришлось поумерить, — делился осведомленный знакомый из президентской партии, — но уж ниже шестидесяти никто не ожидал». Мачавариани пришел во власть еще вместе с Зурабом Жванией и, возможно, поэтому иллюзий не питал: «Наши социологи выше пятидесяти пяти процентов — и то, в самом благоприятном случае — нам не сулили». Социологи, которые с властью не работают, давали оценку схожую, но несколько более скептическую: реально Саакашвили выигрывал с результатом тридцать пять или тридцать шесть процентов, обходя лидера оппозиции Левана Гачечиладзе процентов на семь-восемь. И только в случае невысокой явки (а не приходят голосовать как раз сторонники оппозиции), при самом невероятном стечении обстоятельств он мог рассчитывать на очень скромную победу уже в первом туре.

Обстоятельства сложились как нельзя лучше, и больше всех постарался Бадри Патаркацишвили. «Это была гениальная операция, — обескуражено признают даже в оппозиции, непременно добавляя: — Но кто мог подумать, что Бадри окажется таким, как бы это помягче сказать… Неумным». История, которая должна бы звучать как анекдот, стала едва ли не основным выборным сюжетом, и от улыбки не удерживается даже Георгий Жвания, брат покойного премьера и один из руководителей штаба Бадри, не выдержавший его эскапад и ушедший за день до выборов. И в самом деле: пригласить в свой лондонский дом начальника отдела спецопераций МВД и предложить сто миллионов долларов за то, чтобы тот в нужный момент усыпил министра внутренних дел. «Сразу получаешь десять миллионов, и вот пароль к счету: первая буква А — потому что я Аркадий, вторая И — потому что ты Ираклий, дальше моя вторая буква, потом твоя…» Вся Грузия, затаив дыхание, внимала записи разговора человека, чей голос был так похож на голос Бадри. Грустно улыбается этому и один из ведущих журналистов «Имеди» Георгий Таргамадзе: «Бадри так повел дело, что теперь мы уже из-за него не можем работать, не рискуя своей репутацией». Канал «Имеди», едва выйдя в эфир, снова закрылся, предъявив Патаркацишвили фактический ультиматум: либо он перестает быть владельцем телекомпании, либо ведущие журналисты просто уходят.

Власть могла поздравить себя с грандиозным успехом. Оппозиция потеряла последнюю медиавозможнось, и Саакашвили получался здесь как бы и ни при чем. Сам Патаркацишвили, пообещавший купить весь виноград в Кахетии и все цитрусовые в Аджарии, шедший на твердом третьем месте, отставая от Гачечиладзе на семь — девять процентов (и в сумме с ним приближаясь к пятидесяти процентам), не только сошел с дистанции (его комическое возвращение только усугубило общий комический эффект), но и посеял в оппозиционном избирателе разочарование, чем в изрядной степени снизил явку. То есть сделал все то, что должно было создать для Саакашвили идеальные условия.

И даже при таком идеале — лишь пятьдесят два процента. Столица, в которой Саакашвили проиграл так, что не спасли никакие карусели, и этот проигрыш пришлось признавать. Крупные города, в которых официально зафиксирована почти ничья, а неофициально даже люди из президентского штаба и в ней совсем не уверены. И практически полное согласие с тем, что административный ресурс был использован по полной программе как в предвыборной кампании, так и в день голосования, и знающие люди утверждают: его вклад в Грузии может достигать десяти процентов. Наблюдательница из Литвы проехала по десяти городам и нарушений не заметила. Их, видимо, и в самом деле было немного. Но процентов десять (вместе с бюджетной предвыборной щедростью, вместе с массированной рекламой Саакашвили по телевизору), как полагает известный грузинский социолог Мераб Пачулия, все-таки получилось. Властные собеседники, в очередной раз напомнив о своей анонимности, тоже не склонны к оптимизму, превышающему процентов сорок пять. И выходит, все примерно сходится: оппозиция, согласившись с тем, что она все-таки не победила, называет цифру в сорок один процент.

Катастрофа?

Недокатастрофа

С одной стороны, и для президента, уже привыкшего побеждать с центральноазиатскими результатами, и для избирателя, к этой его привычке тоже привыкшего, подобный результат сродни сенсации. И кажется, очень легко найти этой сенсации объяснение: большая часть проблем Саакашвили проистекает из каскада ошибок, которые его никто не вынуждал делать. Зачем было устраивать столь нелепое шоу из разоблачений вчерашнего друга и соратника Ираклия Окруашвили? «Да, — качают в кулуарах головой люди из президентской команды, — есть проблема. С Ираклием все можно было решить по-тихому». Зачем было превращать во врага Бадри Патаркацишвили, который всегда играл по правилам, помогая (а на самом деле только имитируя и рекламируя эту помощь) всем — и власти, и оппозиции? «Неужели не может быть на свете маленькой страны, где такие ребята, как мы с Бадри, могли бы жить счастливо», — говорят, как-то навестив друга в Тбилиси, посетовал Березовский. Да, Патаркацишвили уже успел привыкнуть к тому, что простые схемы недорогой покупки дорогих нефтяных терминалов за небольшой откат является естественной традицией его отношений с властью. И эта схема начала ломаться. Но не столько из любви власти к справедливости, сколько из раздражения тем фактом, что Патаркацишвили точно так же привык к тому, что может вести самостоятельную игру там, где такое право есть только у президента. Словом, Патаркацишвили, уже готовому начать атакующие шаги, пришлось одновременно отчаянно защищаться. Именно с этого, с комбинированного удара по дуэту Окруашвили — Патаркацишвили, и начался кризис Саакашвили, которого так легко было избежать. И если этой схватке еще можно найти какие-то объяснения, то насчет разогнанного оппозиционного митинга 7 ноября некоторые из его организаторов в приватных разговорах не скрывают: «Саакашвили нас тогда спас: митинг издыхал, мы уже не знали, что с ним делать дальше, и тут — разгон…»

Спрашиваю: «Зачем власти было устраивать то, что сегодня стоит ей не меньше двадцати процентов?» Властные собеседники беспомощно разводят руками, а один из них, давно знающий президента, уверенно говорит: «Это была истерика одного-единственного человека, и вы его знаете…»

После 7 ноября только самые большие оптимисты могли рассчитывать на две трети голосов. Невынужденные ошибки — один из атрибутов власти Саакашвили, и это признает даже оппозиция. Но в том-то и дело, что, даже не случись самых одиозных из них, приведших Грузию к кризису, кризис самого Саакашвили все равно был неизбежен.

Человек из Ваке

«Почему вы здесь? — спрашивал я на оппозиционном митинге у замерзших людей. — Вы за Гачечиладзе?» Леван Гачечиладзе, не самый известный из грузинских политиков, когда-то стоявший у истоков партии «Новые правые», потом стоявший рядом с Саакашвили на революционной площади, бизнесмен, создавший одну из самых успешных виноторговых компаний GWS, в силу винного кризиса почти разорившуюся, вырос в сердце Тбилиси, в Ваке, уважительно считающемся в Тбилиси чем-то вроде Марьиной Рощи. Приблатненным жаргоном и особенностями жестикуляции он словно напоминает, что он и сегодня плоть от плоти родного квартала. На оппозиционных праймериз он выиграл со счетом 6:5 у Давида Усупашвили, лидера либералов-республиканцев, и, как теперь принято считать, выбор оказался правильным. И оппозиция выиграла в Тбилиси во многом благодаря понятному образу человека из Ваке. Республиканцы угрюмо с этим фактом соглашаются, и самые честные из них даже не пытаются искать ответ на вопрос, что им, западникам и либералам, делать с той толпой, которая пришла поддержать их на выборах. «Да, — признают они, — природа протеста левая, если не сказать люмпенская…»

Нет, конечно, здесь была и интеллигенция — из того былого, казалось бы, безнадежно срытого последними пятнадцатью годами слоя старых тбилисцев, и они честно признаются, что к Гачечиладзе у них душа не лежит: «Но пусть хоть кто, только не Саакашвили». Эти люди об экономике почти не вспоминают. Они не понимают, как и зачем в городе Тбилиси можно ставить вычурный, похожий внутри на станцию метро, храм Святой Троицы, зачем подниматься на Мтацминду и, окинув взором город, бросить верному мэру столицы: «Это все — перекрасить». Их протест — эстетический, и, может быть, они терпели президента, который арестовывает всех бизнесменов без разбору, который закрывает независимое телевидение, но теперь, после 7 ноября, больше нет сил.

Но таких мало. Такие на митинги в массовом порядке, как правило, не выходят. На митингах другие настроения. «Вы за Гачечиладзе?» — «Мы за справедливость…» Ивлиан Хаиндрава, один из лидеров республиканцев, улыбается: «Это же грузины. Они же ни за что не признаются в том, что на митинг пришли от голода. Нет, они идут за свободу, за честные выборы». Шалва Пичхадзе, известный политолог, дает свой анализ оппозиционного спектра: «Есть рассерженные, готовые идти на штурм. Есть обиженные, готовые к митингу. Есть разочарованные, которые на митинги не ходят, но голосуют против Саакашвили. И примерно так они распределяются по оппозиционным партиям».

Но большая часть этих красок суть разные психологические реакции на одно и то же. Те, кто завел свое маленькое дело, изнемогают от налоговых инспекторов, которые и в самом деле не берут взяток. Те, кто строил свое благополучие на челночестве, не понимают, как работать с таможней, которая тоже не берет взяток. Те, кто торгует в ларьках, взбешены повсеместностью кассовых аппаратов, которые ко всему прочему еще надо покупать. Обижена старая университетская интеллигенция, которой сказали, что ей пора на пенсию. Обижена полиция, которой запретили брать взятки и которую вместе с госаппаратом, тоже обиженным, нещадно сокращают.

И это было бы вполне понятно, и левацкая природа протеста — единственное, на что остается уповать оппозиции, потому что на критике Саакашвили справа особых процентов не снискать. Но вся штука в том, что на противоположном фланге, который собирается в тбилисской филармонии на празднование победы Саакашвили, — те же лица. Те же глаза. Та же интеллигенция в малом количестве, те же тинейджеры, которые точно так же тусуются под другими лозунгами. Те же все потерявшие торговцы, челноки, полицейские. Им говорят про великую Грузию, и грузинские флаги реют с той же патриотической заведенностью, что и российские триколоры в Лужниках на форуме сторонников Путина. И это не единственный симптом того, что так соблазнительно принять за зеркальное отражение двух режимов. Кто-то обижен, кто-то нет. Кто-то винит в ухудшении отношений с Россией Кремль, кто-то из духа противоречия склонен исходить из того, что если Миша против Кремля, то они за. Потому что дело не только в политической географии. Дело еще и в историческом времени.

Новая Georgia

Год назад по CNN шли презентационные ролики открывающихся миру стран, в том числе и кавказских. Армяне показали сюжет на тему «Путь Ноя», снова напоминая о своей великой истории. Случись такой фестиваль раньше, полагают грузинские коллеги, Грузия бы тоже порадовала мир древней Колхидой, горами, плясками и размашистым гостеприимством. Сегодня другое: Georgia, объясняет, показывая на карту, один западный бизнесмен другому, — это не американский штат, а бурно развивающаяся страна успеха на Черном море.

Это и есть то, что делает Саакашвили. Делает с драйвом, который невольно захватывает даже некоторых из тех, кого заставляют покупать кассовые аппараты: Грузия — это больше не застольно-сонная, добродушно-взяточная провинция. Это рвущаяся на Запад Georgia. Ломка сознания страны.

Любую справку можно получить совершенно бесплатно и быстро. Реформа образования пока свелась только к единому госэкзамену, и у многих эта реформа вызывает справедливые вопросы, но теперь шанс поступить в университет появился у тех, кто никогда бы в жизни не поверил, что это можно сделать бесплатно. Большая часть экономических успехов Грузии связана с двумя сюжетами: ужесточением налогового администрирования и повсеместными продажами имущества. Но, так или иначе, бюджет небывалыми темпами наполняется, страна, которая при Шеварднадзе целиком жила в тени, потому что физически нельзя выжить на десять долларов в месяц, выходит на свет, и даже обиженные глухо признают, что налоги платить надо.

Саакашвили, у которого знающие его люди никогда не отмечали ничего, напоминающего экономические или политические принципы, действительно, ломает страну через колено, бешеными рывками вытаскивая ее за волосы из уютного патриархального болота. «Это большевизм», — возмущены оппозиционеры и рассерженные. «Да, для этого нужно быть Мишей, — признают некоторые из оппозиционеров-либералов. — И многие его позиции мы поддерживали». «Но нельзя же так, — говорят другие умеренные оппозиционеры. — Нельзя же сразу прижимать налогами и бизнесмена, и того, кто возит из Азербайджана тряпки, и продавцов зелени в переходах».

Наверное, нельзя. «Я буду платить налоги, и за электричество буду платить, пожалуйста, буду жить по-европейски, — заверил меня хозяин фирмы в сто человек, из которых осталось двадцать пять, потому что нечем платить. — Но ты мне сначала сделай здесь Европу — с судом, с телевидением, с нормальной зарплатой…»

Вопрос о том, что хуже: недотянуть с реформой или перетянуть с ней, — философский. И, наблюдая за экспериментами по соседству, не находят на него ответа даже либералы.

Для Саакашвили этого вопроса, впрочем, и вовсе не существует. Но драйв, которым он еще год-два назад всех захватил, захватывает все меньше. И дело не только в невынужденных ошибках.

Два года спустя

Общую мировую реакцию на разгон ноябрьского митинга лучше всех, пожалуй, выразил один высокопоставленный американский дипломат: «А ведь когда он нормальный, он такой милый…»

Искушение все объяснить личностными особенностями необоримо и очень модно. Но Грузия дает урок отнюдь не только политического психоанализа. Он, можно сказать, в расписании уроков второй или третий. Не первый.

…Раньше моего собеседника можно было обозначить как весьма приближенного к власти. В его формальном статусе ничего не изменилось, только сегодня о том, как собирается Саакашвили выбираться из необходимости проводить второй тур, он пытается догадаться, глядя вместе со мной новости по телевизору. Он больше не допущен в самый высокий кабинет. И не только он. Рассказывая о трансформации режима, он все время уточняет: «В последние два года…»

В последние два года политической бессмыслицей стал даже однопартийный, по сути, парламент. Редко-редко удается достучаться до президента не только министрам, низведенным до положения бухгалтеров, но и спикеру Нино Бурджанадзе. И вопрос о том, кто влияет на президента, вызывает только один спор: пятеро этих счастливчиков или шестеро. Министр внутренних дел, генпрокурор, который никогда не появляется на телеэкране, мэр Тбилиси, которого уже сегодня прочат в наследники, пара старых друзей, которые эту дружбу переплавили в самое главное — монополию доступа в главный кабинет. «Я пытался как-то, думая, что ничего не изменилось, пробиться к Мише, — сетовал один из некогда близких к нему людей. — Но мне объяснили: оторвут голову…»

Сподвижники президента, сказав все приличествующие случаю слова о грузинской демократии, с искренней запальчивостью сетуют на народную неблагодарность: как же можно забыть, что творилось здесь до Саакашвили. А теперь есть все: и свет, и автобусы, и хорошеющий город, в котором не стыдно жить. Впрочем, особенности сложившейся системы власти тоже не оспаривают. И, улыбаясь, комментируют: «Ну Саакашвили же никогда не скрывал, что ему нравится российская модель власти. Дурной пример заразителен». Впрочем, с тем, что дело отнюдь не только в примере и что есть вещи объективнее, они тоже не спорят.

Миссия недовыполнима

История получилась хрестоматийно выразительная.

Только самые решительные оппозиционеры готовы упрекнуть Саакашвили ко всему прочему еще и в корыстолюбии. «Нет, — говорят знающие его люди, — здесь другое: он просто хочет быть уверен, что в нужный момент у него в сейфе найдется нужное количество миллионов. Но и это исключительно для власти». Но и упоение властью в жанре «все перекрасить!» тоже, говорят, не первично. Первично желание при жизни увидеть грузинскую историческую энциклопедию, в которой его имя будет стоять рядом с именем Давида Строителя. И Саакашвили этого не скрывает.

Он строит новую страну, и это звучит в каждом слове, просматривается в каждом жесте. Он словно и в самом деле ведет нескончаемую предвыборную кампанию, только это совсем другие выборы, и единственный соперник для него — история.

Не каждому дано поверить в свою миссию, для этого и в самом деле нужен особый психический склад, но, располагая им и уверовав в это, уже не остановиться. Миссия становится единственной религией, смыслом жизни, символом веры. Кто сказал: западное воспитание, детство в интеллигентской, по-советски фрондирующей и по-советски конформистской среде, молодость и прочие прививки от авторитаризма? Авторитаризм и демократия — это из другого либретто, здесь только миссия. Любой ценой.

И глаза горят, и страна действительно на глазах меняется. Ясно, что и парламент, и оппозиция, и «Имеди» будут мешаться под ногами. Саакашвили искренен в своей ненависти к «Имеди», он потому был готов отдать Патаркацишвили за «Имеди» даже грузинскую железную дорогу, потому канал так и громили в ноябре, что он дольше других оставлял себе шанс помешать миссии.

Но ее надо проводить на земле, с конкретными людьми, в конкретных условиях. Прочь из сумрачного имперского Востока? Значит, в НАТО — и сегодня. Нужны деньги на пенсии? А отправить тогда в кутузку владельца мобильной сети, по совместительству зятя Шеварднадзе, пока не расплатится с народом. Тем более что народу это нравится.

Первые годы Саакашвили, если не считать историй с кутузками, избегал главной опасности — реприватизации. Но за редкими исключениями бизнес ни у кого из водворенных за решетку не отнимался.

А потом все случилось одновременно: власть объективным образом начала костенеть и в этой закостенелости открыто разлагаться. А тем временем в распродажном раже обнаружилась золотая жила: недвижимость. Весь проспект Руставели — в лесах. Весь Тбилиси — в новостройках. А какая законная недвижимость могла быть при прежнем режиме? И дело не в том, что все продается. Дело в том, что для продажи места под строительство чего-нибудь очередного баснословно-пятизвездного нужно расчищать пространство, сносить, отнимать, изгонять. Сносится все, что мешает. Включая даже недавно построенные многоэтажки. Не нравится? Милости просим в суд. А суд, который при Шеварднадзе судил, как в старом анекдоте, по справедливости, превращаясь в тендер между истцом и ответчиком, самым объективным образом стремительно и необратимо обретает басманные черты. Произошла окончательная мутация власти. Больше ни один серьезный тендер не обходится без скандала. Размеры откатов растут со стремительностью повышения ставок, бизнес не решается дать хоть копейку оппозиции, потому что налоговый инспектор годится для политической расправы точно так же, как и для наполнения бюджета. И генпрокурор не дремлет, он все знает о каждом бизнесмене, и бизнесмен это тоже знает.

Все знакомо. Миссия продолжается. Семьдесят процентов — за НАТО (правда, год назад таковых было восемьдесят). И инфляция четырнадцать процентов. И экономический рост по странному совпадению на следующий год запланирован в шесть процентов (в минувшем был одиннадцать процентов). Хотя статистике — хоть выборной, хоть экономической — никто все равно не верит.

Миссия продолжается

Восемьдесят процентов по-лукашенковски объявлять нельзя, потому что дело происходит в Грузии, революционный запал которой отнюдь не исчерпан. И может статься, что не спасут никакие морозы. Поэтому Саакашвили меняет стиль. Он подчеркнуто лоялен к оппозиции. Он готов переформатировать и правительство, и наблюдательный совет гостелевидения. Он протягивает руку Гачечиладзе и готов к переговорам. Что угодно, только пусть ничто не мешает миссии продолжаться.

Саакашвили не скрывает, что результаты выборов он воспринимает как сигнал. «Я поменяю команду», — обещает он. И может быть, ему даже больше, чем оппозиции, нужны парламентские выборы сейчас, а не осенью, как он поначалу планировал. Только переведя нынешнее противостояние с улицы в предвыборные штабы, он может хоть как-то застраховать себя от брутальных продолжений. И только с новым парламентом он может хоть как-то легитимизироваться в глазах тех, кто не считает его легитимным дважды: после 7 ноября и после 5 января, за которыми так и не последовал второй тур. Который, кстати, как полагают социологи, он все равно выигрывал.

И неформальными устами своего окружения он посылает сигнал-намек: парламентские выборы будут не такими, как президентские. Он готов переформатировать парламент и правительство. Он даже готов протянуть руку Москве. Он готов адаптировать свою миссию к той новой реальности, которая обнаружилась после выборов и в которой работать ему еще никогда не приходилось.

Может быть, поэтому никто в эти лучезарные перспективы особенно не верит. Не в силах, впрочем, при этом расстаться с исходной гипотезой — кто с надеждой, кто с тоской, кто с верой в то, что все-таки она будет опровергнута: Мишу можно считать сумасшедшим, но он обязательно что-нибудь придумает.