Директор-Инфо №1'2008
Директор-Инфо №1'2008
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Право вето на сотворение мира

Дмитрий Давыдов

Директор департамента информации миссии ООН в Косово, бывший известинец Александр Иванько не имеет права комментировать позиции участников переговорного процесса — России, США и Евросоюза. Но в оценке позиции Сербии ему можно быть откровеннее. «Если бы не Белград, все было бы намного проще…» Однако между строк и слов нашего разговора сквозит то, что ни одно официальное лицо ни за что в жизни не признает, но все отлично понимают: едва ли Белград был бы столь упорен, если бы не чувствовал за спиной поддержку Москвы. Совет Безопасности ООН на очередном заседании новой резолюции, взамен знаменитой резолюции 1244, гарантирующей территориальную целостность Сербии, не принял и уже, вероятно, не примет. «Из-за позиции России?» — уточняю у Иванько. Он дипломатичен: «Скажем так: она не появилась. Пока. А что будет дальше — посмотрим…»

О том, что будет дальше, лучше говорить без дипломатии.

График развязки

Сербам из маленького, в тридцать дворов, косовского села Брестовик Приштина подарила комбайн. Он ничего, конечно, в местной унылой обыденности не изменил, но знак был оценен. Раздосадованные сербы из соседней Сиги, которая еще меньше, написали об албанском подарке в Белград. Белград после долгих проволочек в Сигу тоже прислал комбайн. Он тоже ничего к местной обыденности не добавил. Хотя бы потому, что даже стараниями местных умельцев так и не заработал.

В Брестовике, в других крохотных сербских анклавах, разбросанных по всему Косово, независимость не обсуждают. Независимость — и независимость. «Может, оно и лучше: все успокоятся, — устало обронил старик Горан и переспросил так, будто хоть кто-то, хотя бы даже я, должен был знать ответ: — Или все равно не успокоятся?»

Впрочем, албанцы тоже не бросаются обсуждать свою независимость с первой фразы. Едва ли можно найти на свете больших космополитов, чем албанцы, особенно косовские. Албанец из Косова — космополит почти генетический, его отцы и деды уже давно привыкли работать за границей, он все знает о мире, потому что у него не может не быть знакомого или друга в любой его части точно так же, как не может не выситься спутниковая тарелка над любой, даже самой прохудившейся крышей. Любой иностранец становится объектом радушия, и ничто, даже то, что вы из России, положения вещей не изменит. «У меня есть друг в России. В Ташкенте…» Мы обсуждаем жизнь там и тут, мы переходим на сербский, который здесь все знают и который не вызывает того отторжения, которое порой и поначалу вызывал русский где-нибудь в Балтии. Мы переходим на «ты», и, только когда мы уже почти друзья, задается вопрос, который не задавался сразу из боязни обидеть: «А почему Россия поддерживает сербов?» Без осуждения. Просто из любопытства по отношению к факту, который уже, можно сказать, состоялся и которому уже ничего не сможет помешать. Даже Россия.

Сценарий финала уже расписан почти по дням. 20 января в Сербии президентские выборы, которые в первом туре победителя, скорее всего, не выявят. Стало быть, дабы не вводить сербов в искушение проголосовать за радикалов, паузу придется продлить до второго тура, 3 февраля. И, каким бы ни был исход, ждать больше нечего. Спустя несколько дней Приштина объявит о дате провозглашения независимости. С этого момента начнут тикать 120 дней, которые отводятся миссии ООН на передачу дел новому косовскому правительству и Евросоюзу. Получается, что первый праздник нового государства придется, в соответствии с расчетами ооновцев, на июнь. Максимум на июль. Все, что сегодня происходит в Косово, — это предпраздничные хлопоты.

Независимость не фетиш. И вопрос о том, может ли Косово быть Сербией, могут задать здесь только те, кто и в самом деле верит в то, что Косово — один из прецедентов типа Абхазии. К тому, что происходит в Сербии, здесь относятся спокойно, лишь с досужим любопытством: что еще сербы такого придумают, чтобы вместе с Россией оттянуть первый государственный праздник на месяц-другой. Косовары не торопятся: они ждали с 1999 года, а теперь, когда все ясно, можно и подождать. Тем более что кое-чем заняться можно уже сегодня.

Приштинский мечтатель

Воздух вокруг Петрита Селими, одного из самых удачливых косовских бизнесменов, искрится от драйва. Он встречает меня в своем кафе, одном из самых дорогих в Приштине, и предлагает посчитать количество исторических транзитов, которые переживает Косово. «От войны к миру. От социализма к капитализму. От патриархального общества к модернизированному. От провинциальности к глобализации. Где-нибудь такое еще есть? Через 10 лет Косово будет экспортировать электроэнергию во все балканские страны». Наш разговор, правда, заглушается ревом бесчисленных бензиновых генераторов. Ими обзаводятся здесь все, потому что свет гаснет ежечасно. А я тем временем пытаюсь вспомнить, как именно на знаменитой фотографии закидывал ногу на ногу Герберт Уэллс, которому Ильич тоже рассказывал об электрификации...

Загадку экономического выживания косоваров принято объяснять просто: наркотрафик, угоны машин во всей Европе, албанские преступные синдикаты. «Хорошо, пусть наркотрафик, — объясняет мне знакомый бизнесмен. — Но для этого наркотики должны откуда-то приходить и куда-то уходить. Исходя из простой арифметики, наш наркотрафик не может быть на порядок интенсивнее, чем в Турции, в Греции, в Албании, в той же Сербии». Интересующиеся вопросом люди и вовсе сетуют, что кокаин стремительно дорожает. Почему? «Оставим в покое прошлое, — втолковывал мне прошедший через многое бизнесмен. — Все было, и боевики из УЧК (так в албанской транскрипции звучит название Армии освобождения Косово), мягко говоря, не без греха. Но сейчас Косово не лучшее место для подобных упражнений. Здесь действительно очень сильная международная полиция». И сами албанцы, которые в ней работают, совершенно не хотят терять высокооплачиваемую работу. А контроль такой, что даже сербы удивляются: местные «менты» не берут на дорогах!

Дорогих машин в Приштине почти не наблюдается — в отличие от Белграда, который может в этом вопросе поспорить с самой Москвой. Но дороги уже изнемогают от бесконечных видавших виды «опелей», «мерседесов» и прочих немецких автораритетов. И кафе по вечерам не пустуют. И цена квадратного метра в центре города достигает двух тысяч евро, от центра подальше — семисот. Денежный разогрев начался еще до независимости, и вовлеченные в процесс люди называют немецкие, английские, австрийские фирмы, стоящие в позе низкого старта. Приштина по-прежнему выставка всемирного ширпотреба и торжество расползающегося по всему жизненному пространству базара, но уже появляются дорогие рестораны, которые не пустуют, бутики от ведущих мировых кутюрье и дорогие универсамы, которые не прогорают. И попутно являют собой такое торжество торгового космополитизма, которое не увидишь более нигде. На фоне оливкового масла из Италии и Испании, соков из Хорватии и Македонии, колбас из Германии особенно выразительно практически полное отсутствие чего бы то ни было своего. В промышленные производства удалось превратиться только тем хозяйствам, что когда-то были югославскими народными предприятиями, сумевшими устоять и даже приватизироваться: одному пивзаводу, нескольким пекарням и цементному заводу. Все остальное сущие руины. Трепча — гордость косовской индустрии, переработка никелевой и цинковой руды — как экспонаты палеонтологического музея со скелетами вымерших динозавров: заводы — в сербской части Косово, а почти все рудники, которые находятся в албанской части, в прошедшие годы безнадежно затоплены. «Не спасти», — говорят и сербы, и албанцы и одинаково грустно улыбаются, когда я им рассказываю очередную политическую гипотезу: Приштина потому и хочет выдавить сербов из Косово, чтобы захватить Трепчу.

История о плохом менеджере

Независимость?

Едва начинается обсуждение сухой материи экономических перспектив, как и у более почтенных экономистов, чем бизнесмен Петрит Селими, загораются глаза. Беджет Паццолы (не Пакколи, как принято называть у нас главу строительной фирмы «Мабетекс», швейцарского бизнесмена албанского происхождения, чья организация реконструировала Кремль и была вовлечена в ряд околокоррупционных скандалов), услышав про ооновские расчеты вложить три миллиарда евро в электроэнергетику, самую больную тему для Косово, рисует на бумажке свою схему ее решения. «Покупаем одну турбину для электростанции Кек, строим новую инфраструктуру — меньше миллиарда евро». Но это только начало, и я уже не поспеваю за его карандашом. «Покупаем дешевую электроэнергию в Сибири, продаем Казахстану и по схеме замещения берем все, что нам надо, здесь, по соседству, в Восточной Европе. И вообще, ту же Трепчу надо продавать Дерипаске, он не только любит такие вещи, но и сразу думает об электроэнергетике». Он по-прежнему не чужд огромному пространству к востоку от Косово и Европы вообще, он обижен на новое поколение Кремля, при котором он разделил участь многих успешных при старом его поколении бизнесменов, и он, конечно, догадывается, что в Сибири и без него есть кому покупать дешевое электричество. Но у Беджета Паццолы все равно горят глаза.

«Я не занимаюсь политикой, поэтому совершенно не обязан выглядеть оптимистом, — предупреждает мой скепсис косовский политолог и ректор известного любому таксисту университета RIINVEST Мустафа Мухаммет. — Но единственное, что нас сегодня сдерживает, так это отсутствие статуса». Он улыбается, понимая, что этот тезис я слышал уже десятки раз. «Дело не в независимости как таковой. Дело еще в том, что невозможно реформировать страну силами миссии ООН».

В этом, кажется, вся глубинная логика всего исторического противоречия. Куда более глобального, чем пресловутая совбезовская резолюция 1244, гарантирующая Сербии территориальную целостность. В конце концов, международное право — это история компромиссов. Ведь заинтересованные стороны подписались под тремя «нет»: нет разделению Косово, нет его объединению с другими государствами и, наконец, нет возвращению к статусу, существовавшему до 1999 года. То есть к той самой территориальной целостности.

И остается только объективная логика. Однажды мир спас косоваров. Можно, конечно, рассуждать о геополитических построениях. Можно при большом желании спорить о цифрах. Сколько было убито албанцев? Десять тысяч, как говорят в миссии ООН, или пятнадцать тысяч, как утверждают сами албанцы? Но что дальше? Только одно, и это было также объективно: начать великий и провальный эксперимент по сотворению мира. Какими силами? А теми, которые остались от той эпохи, когда ничего священнее суверенитета не существовало.

Международные организации могут исполнять функции кризисных менеджеров. Но спустя девять лет стало окончательно понятно, что управленец из них совершенно никудышный. Просто потому, что реальный менеджмент, оказывается, просто не является их функцией. Управление ООН становится таким же тормозом к развитию, каким является отсутствие суверенного статуса. Миссия ООН может создать агентство по подготовке к приватизации. Но оно не может провести саму приватизацию просто потому, что решать судьбу собственности государства, которого здесь больше не будет, может только государство, которое здесь появится после него. ООН не может проводить политическую реформу: это дело тех, кто побеждает и проигрывает на выборах. И наконец, есть некоторая двусмысленность в том, что вопросы, которые обычно задает оппозиция власти, требующая демократизации страна начинает мрачно задавать мировому сообществу.

Судьба косовской независимости была предрешена уже в тот момент, когда международное сообщество взяло на себя функции косовского правительства. Не потому, что оно сознательно и последовательно вело к независимости, — этого как раз и не было. Не могло не вести, даже если бы и не хотело.

Друг славян

Партия Беджета Паццолы «Альянс за новое Косово» набрала на выборах 12 процентов голосов. «Мы набрали бы и больше, — сетует он, — если бы наши оппоненты не объясняли с такой активностью, что Паццолы — друг Москвы и Белграда».

«Сколько народу за вас проголосовало в Круше-и-Вогель?» В этом селе сербские коммандос вырезали все мужское население. Паццолы качает головой. «Точно не знаю. Но мы туда ездили…» — говорит он так, что становится понятно: визит прошел без излишней приветливости.

Это и есть тот самый транзит от войны к миру. Там, где о войне уже ничего не напоминает. Где любой серьезный косовский бизнесмен не может обойтись без связей с сербскими коллегами, где универмаги, принадлежащие Рамушу Харадинаи — ждущему приговора в Гааге лидеру одной из крупнейших партий и одному из главных военачальников УЧК, торгуют сербскими товарами, где сербская речь повсюду, особенно днем, когда делается бизнес.

…Средний возраст косовских албанцев — менее тридцати. Средний возраст косовских сербов — более пятидесяти. В сербских анклавах царят утомленное равнодушие и затаенный страх. В городе Печ, как уверяют в Белграде, осталось три сербские семьи.

Албанцы в Пече этой цифре заливисто смеются и перечисляют своих соседей. «Тут на перекрестке днем дежурит полицейский. Он думает, что мы не знаем, что он серб…» Снова смех. Без злобы. Но и без намека на добродушие. И без всякого желания понять, зачем он хранит свою маленькую тайну. Хранит — и хранит. Это его жизнь, которая, слава богу, больше никому здесь не интересна. Пусть себе живет, а если хочет, пусть уезжает.

В марте 2004-го по всему Косово прокатилась волна сербских погромов. Без явного повода, но скоординированно и организованно, так, что в миссиях ООН и ОБСЕ только разводят руками: никто не ожидал. Девятнадцать погибших, десятки разоренных домов и монастырей. «Но это же не тысячи», — неуверенно говорят албанцы, понимая, что вопрос не об этом. Спустя три года Приштина подчеркнуто толерантна к сербам. Топонимика, которая по всему Косово сербская, не меняется. Вывески на госучреждениях на трех языках — албанском, английском и сербском, даже девичий голос автоинформатора в трубке мобильного предлагает нажать «2» для перехода на сербский. «Но вы ведь все равно не в силах убедить сербов в том, что март 2004-го не повторится?» — спрашиваю одного из лидеров Демократической лиги Косово Раме Маная. «Не повторится», — холодно отвечает он. Даже лидер партии, которую когда-то создавал Ибрагим Ругова, никого и ни в чем убеждать не собирается: «Вы где-нибудь видели, чтобы пять процентов населения навязывали свою волю большинству?»

Сербам, похоже, больше ничего не угрожает. И албанские политики, и люди из международных миссий признают: «Это был недвусмысленный сигнал всем, кто занимался решением косовской проблемы: будете тянуть — получите и не такое». А теперь нужды в сигналах нет, независимость — вопрос решенный, и волос, упавший с какой-нибудь сербской головы, теперь может превратить все надежды в прах. Почти сбывшаяся независимость действительно может показаться лучшей гарантией безопасности сербов.

Требуется Ататюрк

Нинослав Ранджелович был профессором Колумбийского университета. Однажды он приехал на родину, съездил в Косово и теперь снимает фильмы о страданиях косовских сербов. «Ты не боишься, что сербы увидят в них только зверства албанцев?» Он удивился, а потом рассмеялся и ответил так же, как отвечали на мои вопросы многие албанцы: «Ну да, ты же из Москвы… Нет, здесь теперь все совсем по-другому».

В незасыпающих белградских барах трансляцию суда над Воицлавом Шешелем (лидером Сербской радикальной партии, обвиняемом в военных преступлениях) из Гааги смотрят так, как смотрят матч «Црвеной Звезды» против «Барселоны». Мой старый знакомый никогда не давал оснований подозревать его в симпатиях к радикалам. И он все понимает про Косово, и, кажется, ему уже совершенно не жалко неизбежной потери. И вообще, как у многих состоятельных сербов, его дочь учится в Америке. Просто ему надоела бессмысленность голосования за демократов. «Вот пойду и проголосую за Николича (Томислав Николич, зампред Сербской радикальной партии, соратник Шешеля. — Ред.). Ничего не изменится, а этим демократическим ребятам будет очень полезно посидеть в оппозиции. Может быть, поумнеют».

Известный сербский политолог Душан Янич по-академически корректен и деликатен. Да, согласен он, общество уже давно готово к потере Косово, и оно не верит, что можно его сохранить. «Но проблема: общество больно’. И у власти нет воли для того, чтобы его излечить. Нет Ататюрка или де Голля, который бы честно все сказал».

Ранджелович, говоря о соотечественниках, не деликатничает и просто крутит пальцем у виска — точно так же, как это делает, говоря о самих себе, и немалая часть этих соотечественников. Они все понимают, они по инерции не любят албанцев, которым совершенно не мешают лечиться в Белграде, учиться и даже выправлять сербские паспорта на случай закрытия границы в ответ на провозглашение косовской независимости. Но гораздо больше у них вопросов к собственной власти, от которой хочется немного прямоты. А прямоты не получается, потому что любая честность в отношении Косово, несмотря на готовность к его потере, будет стоить смельчаку долгого отлучения от большой политики. У Ранджеловича есть идея для президента Сербии Бориса Тадича. Поэтому он снимает фильмы про страдания сербов. «Можно прямо ничего не говорить. Можно сказать так: да, мы готовы обсуждать независимость. Но сначала — гарантии безопасности. Он это говорит сегодня, перед выборами, в январе он их выигрывает. Через несколько месяцев Косово становится независимым, но Тадич уже ни при чем. Все по-честному». «Он выигрывает выборы?» «Выигрывает». И после паузы, неуверенно: «Наверное, выигрывает…»

Ранджелович снимает фильмы про косовский монастырь в Дечани, который три года назад уцелел только благодаря итальянскому контингенту KFOR. Отец Савва Янич из этого монастыря, который помогает и сербам, и албанцам, говорит без страха быть преданным анафеме: «Сербы после всего пережитого должны кардинально изменить систему критериев». Сербы согласны. Многие из них проголосуют за Николича. По крайней мере в первом туре. Чтобы во втором, оценив удручающую перспективу, мобилизоваться и проголосовать за Тадича, который все равно не будет Ататюрком.

Белград отвечает

А косовская Митровица в приграничье между Косово и Сербией, населенная сербами, обклеена портретами Путина и листовками. «Нет независимости Косово!», «Нет косовским выборам!». Косовские сербы выборы бойкотировали. «А я считаю, что сербы должны были участвовать», — объясняет мне попутчица в автобусе Белград — Митровица. Она растолковывает свою позицию: с косовской независимостью уже все равно ничего не поделаешь, жить все равно как-то надо — значит, надо приспосабливаться.

Она осекается под тяжелым взглядом мужа. Впрочем, когда автобус пустеет, выясняется, что он в общем-то с ней согласен. Просто не надо об этом так громко говорить: «Могут быть проблемы». Не надо идти против коллектива, хоть коллектив все понимает.

«И потом, Белград нам помогает». Учитель в школе получает примерно тысячу евро. В два раза больше, чем в самой Сербии, которая доплачивает своим косовским соотечественникам. И кого слушать косовским сербам? Слабеющая уверенность крепится общностью на митингах. «Если они объявят независимость, то и мы тоже объявим независимость!»

«Так, скорее всего, и будет», — невесело подтверждает Оливер Иванович, бывший депутат косовского парламента, в котором десять ныне вакантных мест зарезервировано за сербами. «И что тогда? — спрашиваю я. — Абхазский вариант внутри Косово?» «Нет, другая ситуация. В Косово пойдут деньги, и, если Белград не займет совсем уж жесткую позицию, они придут и сюда. Бизнес-то общий. И постепенно все встанет на свои места: албанцы же тоже все понимают…» Муниципальная полиция в Митровице, в которой служат сербы, находится, между прочим, на косовском бюджете, так что кое-какая власть Приштины здесь уже существует. С другой стороны, и победитель косовских выборов, знаменитый полевой командир Хашим Тачи, и все остальные косовские лидеры проявили единодушное понимание, когда мэрами на сербском севере Косово руководитель миссии ООН, фактический президент, назначил сербов.

«Если бы не усилия тех, кто проигрывает выборы в Белграде, кризиса бы не было?» Иванович грустно разводит руками. Ситуацию в Митровице целиком контролирует Воислав Коштуница, премьер-министр Сербии. «В этом же все и дело…»

Итальянец, который знает сербов

«Война возможна?» — спрашивал я и у Ивановича, и у Янича, и у Ранджеловича, и у попутчиков в автобусе. «Нет. Кому воевать?» Но офицер-итальянец из контингента KFOR внезапно хмурится: «Я служил в Боснии. Я знаю сербов…»

…Бутылка ракии уже ополовинена, и бывший командир УЧК объясняет свою первоначальную настороженность в разговоре со мной: «Я думал, ты защищаешь своих. А ты, оказывается, их просто недооцениваешь. Я тебе говорю, что здесь полно агентов сербских и российских спецслужб, а ты смеешься. Ты про Газивод слышал?»

Газивод на территории сербского Косово — пункт подачи воды для охлаждения электростанции в Кеке. Идея прекратить подачу воды, что обернется для албанского Косово почти катастрофой, не нова. Так же, как идея закрыть границу и прекратить подачу электричества. Насчет электричества, как говорят осведомленные люди, Белград с Запада уже предостерегли, и он вроде бы внял. А вот насчет Газивода… «Человек из российского МИДа так и сказал: мы это поддержим», — убеждает меня собеседник. «Это правда», — признают в миссии ООН в неофициальном порядке, потому что встреча, на которой была изложена эта позиция, была закрытой.

Но есть риски и посерьезнее, и именно о них так хмуро говорил офицер-итальянец, помнящий сербов еще по Боснии. «На севере Косово, где живут сербы, есть албанские анклавы. Три тысячи человек. Если сербы захотят спровоцировать, а они наверняка захотят, они пойдут туда. В ответ албанцы пойдут громить сербские анклавы». «Албанцы пойдут?» — уточнил я у собеседника из ветеранов УЧК. «И не сомневайся. И это будет катастрофа для всех, в первую очередь для нас». «И что вы будете делать?» — спросил я у итальянца. «Не знаю, — честно ответил он, — но готовимся».

В миссии ООН, уже сидящей на чемоданах, тоже готовятся и заверяют, что на сей раз так, как проспали события весны 2004-го, не проспят. Полицейские контингенты вблизи анклавов укрепляются. Решение о независимости принято, ее намеревались объявить еще год назад, и очередной кризис, способный поставить крест на всех надеждах, ни в чьи планы не входит. Кроме, конечно, тех, кто так настаивает на международном праве. А фильм Нинослава Ранджеловича я посмотрел. Там, конечно, не говорится про страдания албанцев. Там только очень коротко, но хоть как-то сказано: «В ответ на действия югославской армии…» И про зверства албанцев там действительно ничего нет.

Бремя российского человека

И тут самое время немного вернуться назад. Открутить сюжет на пару недель в обратную сторону. Все — кино Ранджеловича, боевики УЧК, Беджет Паццолы — будет потом, а пока я только собираюсь в Косово и иду в нашу авиакассу. Девушка в окошке растерянно переспросила: «Приштина? А это где?» Конечно, надо было отвечать в соответствии с международным правом, но я простодушно сказал: «В Косово». Девушка продолжала бороться с замешательством: «А Косово где?» «Ну, пока оно считается Сербией», — продолжая не думать о цене слова, ответил я. И девушка явно что-то вспомнила. «Что значит “считается”? Оно и является Сербией…»

Я должен был сказать ей спасибо за тот зримый образ, который она мне вот так запросто, на ровном месте, подарила. Еще минуту назад Приштина для нее была чем-то вроде Занзибара, ей никогда в жизни не приходилось задумываться о том, где находится это самое Косово, о котором ей твердит телевизор, но она твердо знает, как надо реагировать на неосторожные двусмысленности. Руки прочь от Косово! И от Абхазии. И заодно от Ирана…

В соответствии с одним из основных законов конфликтологии невозможно сохранять объективность, находясь по одну из сторон конфликта. Большинство сербов совершенно не готовы вспоминать о том, с чего все начиналось, об албанских селах, в которых вырезалось все мужское население. Так устроена память на линии фронта. И чувство продолжающейся вражды надежно избавляет от необходимости помнить то, чего помнить не хочется.

Но время идет, и вражды, и взаимной ненависти все меньше. Даже несмотря на выборы по обе стороны фронта, который уже давно стал прозрачной границей. И сербы в отличие от моей собеседницы в авиакассе знают, что вопрос решен, что Косово больше не будет Сербией и воевать из-за этого уже совершенно не стоит. Разве что от досады проголосовать в очередной раз за радикала Николича, чтобы на следующее утро об этом тоже забыть. Можно, как и прежде, винить во всем албанцев и Запад. Но сербы, раздираемые вечным противоречием, предъявляют счет и своей власти, которая в очередной раз повторяет одну и ту же ошибку. Несмотря на очевидность того, что должно произойти, она, эта власть, как и прежде, не только не готовит общество к потере, но и уверяет его в том, что потеряно еще далеко не все. А что остается делать премьеру Воиславу Коштунице, который больше двенадцати процентов не набирает? И что делать президенту Борису Тадичу, которому противостоят радикалы, от которых Коштуница все менее отличим?

Но это все проблемы сербские — и психологические, и политические. Это их конфликт и их тяжелая история болезни. И конечно, в маленьких сербских городах президента Путина объявляют почетным гражданином, в косовской Митровице рядом с листовками организации «Бульвар Ратко Младича» большими буквами начертано: «Россия, помоги!». Но все большее количество сербов не без едкости посмеиваются, вспоминая, как российский министр иностранных дел как-то в сердцах обронил: мы не можем быть большими сербами, чем сами сербы.

Очень даже можем. И надеяться на обратное не менее утопично, чем верить в то, что какие-то переговоры по Косово еще могут что-то изменить. У нас совсем другие законы конфликтологии, к Косово никакого отношения не имеющие: что, на самом деле, нам маленький пятачок земли, затерянный в горах? Может показаться, что мы просто продолжаем тягаться с Западом и Косово лишь отдельное сражение. Только вот в этом маленьком Косово как-то уж совсем очевидно, что в качестве полноценного соперника нас уже особенно и не воспринимают, ограничиваясь лишь формулами вежливости. Мы ведь вообще раз за разом ввязываемся в распри, в которых обречены на проигрыш, будь то Косово или ПРО.

И вся надежда здесь только на сознательного гражданина, который непостижимым для серба образом убежден, что Косово — неотъемлемая часть Сербии. И, когда ближайшей весной Косово станет независимым, наш гражданин снова мобилизуется. Он размашистым почерком с новой строки продолжит длинный список преступлений Запада, совершенных в том числе и против братского сербского народа. Даже когда братья благополучно войдут в Евросоюз.

Это тяжкое бремя — быть во всем большими сербами, чем сами сербы. И чтобы его достойно нести, только и остается верить, что это и есть знак великой страны.