Директор-Инфо №24'2007
Директор-Инфо №24'2007
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор




.





 

Семь итогов одной операции

Дмитрий Давыдов

Итоги года — это всегда особая арифметика. И велик искус во всем искать совпадения или некие сакральные знаки. Политическая нумерология — 2007 в этом смысле не исключение.

Событий, которые запомнились и подарили году незабываемое лицо, должно быть, как правило, десять. Топ-десятка — это традиция. Можно по числу месяцев — двенадцать. Можно совсем былинно-сказочно — семь.

А можно пойти другим путем, не столь символичным, но почти честным. Просто вспомнить, потом посчитать. Впрочем, как тут ни считай, а главная интрига уходящего года бесспорна…

Операция «Преемник»

Все остальное подчинено единой цели. Событие — одно. Остальные — производные. Строго говоря, началась операция задолго до 2007-го, а закончится (если закончится, что вряд ли) в 2008-м.

Но 2007-й стал принципиальным многоточием не только потому, что формально в этом году выборами в Думу операция стартовала. Просто все поведение власти, столь неубедительное с точки зрения разработки технологии до этого, обрело форму подлинной драмы. И сами выборы в Думу следует исследовать не столько с точки зрения формальной арифметики, сколько исходя из действия внутренних пружин. А это власть особенно и не пыталась скрыть.

Приводным ремнем политики, как всегда, стало противоречие. Собственно говоря, объема журнальной статьи может и не хватить для перечисления всех, даже публичных, противоречий нынешней российской власти. Это и коллизия между силовиками, и внутренняя противоречивость отношений с Западом, и неустанные экономические споры, хотя бы на тему откупоривания Стабилизационного фонда. Каждое из них потянет на отдельное событие, но в нынешнем российском контексте приходится проявлять значительную осторожность, дабы не спутать первичное с вторичным, и явно из первичного вытекающим. Первичное — оно и есть операция «Преемник».

Ее главное противоречие сводилось и продолжает сводиться к внешне очень простому вопросу: третий срок самого Путина или назначение преемника. На самом деле за кажущейся простотой стоит целая глава новейшей истории России. Пиршество для исследователя особенностей великого транзита великой страны. Подобно вечному философскому спору о том, с какой стороны разбивать яйцо, тема для неизбывной полемики: что в нынешней ситуации объективно и что определяется исключительно особенностями характера. Еще это называется спором о роли личности в истории. Роль, как всегда, двусмысленна.

Можно, буквально на абзац, вернуться в начало этой эпохи. С одной стороны, никто не заставлял ушедшего в этом году первого президента России передавать власть человеку, который, казалось бы, ни ста’тью, ни мыслью к этому совершенно не подходил. Можно подумать даже, что именно такого последователя, который бы ничем ему самому не угрожал, Ельцин специально и выбрал, и, надо признать, не ошибся. Субъективно или объективно? И то, и другое, но важно понимать то, что, пожалуй, любой, кто наследовал Ельцину, был обречен не дотягивать до планки, им заданной. Со всеми последствиями, одно из которых было почти запрограммировано. А именно: любой, как бы его ни звали, должен был в целях собственного политического выживания так или иначе, мягко или жестко, но обозначить отказ от продолжения даже тех непоследовательных реформ, которые начал предшественник. Он, чем бы до того ни занимался, если хотел царствовать, будучи фигурой нехаризматичной (а харизматика Ельцин бы не выбрал), должен был сказать народу: «Все, сограждане, расслабьтесь, эксперименты закончены, реформ на живой человеческой природе больше не будет, мы с вами заслужили отдых». О величии страны тогда говорилось немного — больше об инвентаризации.

Некоторые полагают, что переломным годом стал 2003-й. Тогда и закончилась, полагает, в частности, Евгений Ясин, иллюзия на тему реформаторского продолжения, и все пошло наперекосяк. В подтверждение сказанного можно вспомнить Ходорковского, злоключения которого тогда, в 2003-м, и начались.

Однако, при всем уважении к авторитетам, можно предположить, что инвентаризация закончилась намного раньше. По крайней мере, некоторые идеалисты (а либерализм в условиях вечно авторитарной страны вообще способствует развитию идеализма), верившие в то, что под действием сильной, «пиночетовской», руки только и можно провести реформы и авторитаризм реформаторству не помеха, в 2003-м уже готовы были расписаться в своих ошибках. Пусть и не публично. И дело не только в гонениях на НТВ. Речь о том, что уже тогда стало абсолютно понятно, какой курс выбирает власть. Справедливости ради надо признать, что провозвестники странного российского капитализма — наши доморощенные олигархи — немало власти помогли, искренне убеждая сограждан, что капитализм наш может быть только крупнокорпоративным. То есть тяга к рынку, основные лидеры которого предпочитают опираться на мощь государства (под эти нужды приспособленного), была и до Путина. Ошибка олигархов в том и состояла, что они почему-то решили, что государство в этой ситуации так и ограничится ролью инструмента в руках истинных воротил.

Государство, как выяснилось, не утратило ни воли, ни желания подмять под себя все. И много позже некий человек по фамилии Шварцман скандальным (или, скорее, провокационным) образом так и скажет: мы, то есть государство, будем брать все у всех, и командные высоты будут у надежных патриотических людей. А есть ли большие патриоты в такой огромной стране, чем силовики? В другой ситуации Шварцман мог бы стать событием года: еще бы, провокация как жанр в непрекращающейся интриге по переделу собственности, да еще если присовокупить к этому событию другие публикации, скажем, того же руководителя Госнаркоконтроля Черкесова. Это насчет того, что воин (то есть представитель спецслужб) не должен превращаться в торговца. И это тоже было значительным событием: открытым текстом наконец было сказано то, о чем все уже догадывались: спецслужбы — это крюк, на котором держится страна. Это был манифест. Тем более выразительный, что издан был в условиях торговой войны между спецслужбами, в которой Черкесов начал безнадежно проигрывать. Но утихшее дело «Трех китов», в котором схватились разные ветви спецслужб, продолжилось к концу года делом Сторчака, замминистра финансов, в котором столь же бескомпромиссно выступили друг против друга другие силовики — Следственный комитет и Прокуратура.

Все это события, но их объединяет одно: все та же неопределенность с преемственностью власти. Завтра кончается эпоха, которая принесла невиданные искушения и невиданные возможности. А к этому финалу нет ни готовности, ни вообще уверенности в том, что все ограничится лишь исчезновением возможностей к обогащению или даже потерей богатства. Речь может порой идти даже о выживании физическом, и потому все это волнительно по всей вертикали власти.

Назначение Зубкова и смена декораций

Проблема имеет два решения. Либо Путин остается, либо назначает такого преемника, который бы обеспечил ту самую преемственность. Но люди разные, а преемник один, и всем он одинаково мил быть не может. Возможен компромисс: слабый преемник, который будет долго входить в свои полномочия, и за это время можно будет хотя бы подготовиться. Такой вот компромисс, который рассматривался довольно долго и одновременно с другим вариантом: назначением одного из уже называемых преемников — вице-премьеров Иванова или Медведева.

Одно время появилось ощущение, что от последнего варианта решено отказаться — и вице-премьеров в указанном качестве рассматривали лишь для того, чтобы подольше маскировать истинного фаворита. Однако это Кремль. Стало быть, все проходит в режиме глубоко законспирированной спецоперации. В один памятный день с утра приемная вице-премьера Сергея Иванова разрывалась от звонков с поздравлениями: просочился уверенный слух о том, что именно он сегодня станет тем самым счастливчиком, который заступит место Михаила Фрадкова. Но к середине дня наступило похмелье: премьером стал Виктор Зубков.

И все стало на свои места, тем более что вроде бы стал вырисовываться контур замысла. Его обнародовал сам Путин: партия власти побеждает на выборах и назначает своего премьера, которого мы хорошо знаем, а дальше явочным порядком, без изменения Конституции страна начинает жить в режиме «канцлерского» государства: президент — моральный авторитет нации, которого могут по фамилии и не знать, а правит премьер, который, таким образом, ничего не нарушает. Зубков, казалось бы, для этой роли подходил идеально.

Однако тема звучала не долго. Может быть, в Кремле сочли поучительной историю президентства Кадырова, которой предшествовало президентство Алу Алханова. С Рамзаном ведь тоже имелись конституционные проблемы: он до достижения 30-летия не мог занять президентский пост, и для регентства был выбран неамбициозный и обаятельный министр внутренних дел Алу Алханов. Алханов поначалу не питал никаких иллюзий, но чем ближе подходил главный день рождения Рамзана, тем явственнее становились признаки того, что Алханов уходить не хочет. И дело не только в том, что человек слаб и быстро привыкает к хорошему. Дело в том, что под самым нечестолюбивым правителем очень быстро костенеет новая и мощная элита, привыкшая к статус-кво и совершенно не желающая его менять даже во имя Рамзана Кадырова.

Конституция, конечно, помнит свое сравнение с севрюжиной с хреном, но в определенных случаях она вполне может быть инструментальной. Во-первых, не очень понятно, как народ отнесется к кадрам телехроники, на которых премьер Путин отчитывается перед президентом Зубковым — хоть один раз это должно случиться. Но беда не только в этом. Беда в том самом процессе образования и окостенения элит, которое в Кремле, насколько известно, все-таки осознали. И эта новая зубковская элита, вне зависимости от настроений своего патрона, может кое-что вдруг вспомнить. Например, что Конституция у нас все-таки заточена не под премьера, пусть он даже и Путин, а под президента, пусть он и без амбиций. Что, кстати, не вполне очевидно: по крайней мере, в атаке на Сторчака некоторые аналитики подозревают его (якобы чтобы выиграть несколько очков у вице-премьера Кудрина).

Но самое обидное, что и другие варианты, казавшиеся перспективными в силу их обилия, тоже страдают тем же недостатком. Можно объявить себя спикером, лидером парламентского большинства, но… Конституция! Сам уход Путина с президентского поста, само исчезновение ситуации, в которой функции формального и неформального лидера счастливо совмещены, ведет к появлению двух разных и равных по силе элит. И по сравнению с их противостоянием нынешняя коллизия между разными башнями Кремля может показаться банальной соседской склокой. Такое противостояние в условиях невероятно высоких ставок может привести к кризису, рядом с которым поблекнет и обвал октября 1993-го, и дефолт августа 1998-го.

А ожидание дефолта, хоть о нем прямо не говорится, тоже в некотором смысле можно считать событием года.

Кризис ликвидности

На самом деле в такой постановке вопроса есть некоторая драматизация. Стабфонд лопается от довольства, цены на нефть если и собираются падать, то не внезапно, не фатально и явно не завтра. Тем не менее финансовая стабилизация от крепкого рубля сыграла с экономикой скверную шутку, и экономисты, которые об этом предупреждали давно, наконец услышаны.

Раньше в этом контексте было принято обсуждать экономику Казахстана, которая и в самом деле была хрестоматийной с точки зрения небывалых заимствований, на которые шли казахстанские банки для усиления своей мощи. То есть мощь была достигнута, но цена оказалась чрезвычайно опасной: банковская система Казахстана являет собой пример колоссальной закредитованности.

Схема повторяется и у нас, причем во многом совпадают и предпосылки устройства сырьевой экономики в пору роста сырьевых цен. Банки, можно сказать, даже и не очень виноваты: крепкий рубль способствовал тому, что мировые финансовые институты сами предлагали России (как до этого Казахстану) дешевые кредиты — а есть ли что-нибудь в банковском деле привлекательнее, чем дешевые деньги? И российские финансовые структуры от искушения не удержались, и удержаться не могли.

Причем не только банки. Сам «Газпром» ведь выступает не только как добывающая и держащая на плаву экономику страны структура. «Газпром» одновременно и глобальный финансовый игрок, и игра все последние годы шла не в его пользу. Добыча сокращается, инвестиций нет, внутренние цены на газ ему повышать так, как следует, никто не позволяет. Словом, в небывалом блеске «Газпром» отбрасывает тень миллиардных долгов.

Что означает для устойчивости страны такая закредитованность, понятно. Но ведь любая финансовая структура у нас тоже не существует сама по себе, за каждой из них стоят конкретные люди, причем с самыми порой преемническими именами. Банки переходят к финансовой жесткости, начинается кризис ликвидности, и он бьет не только по частным клиентам, которые не могут добиться из банкоматов своих кровных.

Государственная и личная проблемы сходятся. С одной стороны, начинается жесткое давление на доллар для более выгодных условий для расплаты. При этом экспортерам говорится прямо: ребята, потерпите, вы и так зарабатываете, дайте продохнуть тем, кто набрал дешевых денег. Распечатывается стабфонд — нужны живые деньги. Но дело не только в инфляции, которая растет по массе других причин. Дело в госбезопасности в самом чистом ее виде. Дело не в том, что кто-то любит Россию или нет. Дело в том, что глобализация случилась, России приходится играть по правилам всеобщей финансовой войны всех против всех, и если завтра кому-то по каким-то своим причинам, которых может быть миллион, захочется обрушить рубль, то сил при таких раскладах хватит — это проще, чем Соросу обвалить фунт. Не говоря об уязвимости мировых финансовых рынков, в особенности в Юго-Восточной Азии, где когда-то в 1998-м для нас все и началось. И многие экономисты не разделяют официальный оптимизм на тему того, что ипотечный кризис нас почти не затронул. По крайней мере, он показал, насколько беззащитным при необходимости может оказаться наш финансовый рынок.

А так, конечно, дефолта никто всерьез не ждет. Но общей нервозности это добавляет. Особенно на фоне октябрьского всплеска инфляции, природу которой почти официально предписано считать загадочной, но некоторые мнения все-таки имеются, и они, подобно системе координат, описывают всю суть переживаемого момента. С одной стороны, намекает Минфин, велики государственные расходы — и в самом деле, как в такой модели можно без гипертрофированных госрасходов? МЭРТ же и вовсе настаивает на том, что наши недостатки есть продолжение наших достоинств. И ничего с антиинфляционной точки зрения не поделать с таким триумфом, как приток капитала, который в отчетном году грозит побить все рекорды и превысить девяносто миллиардов долларов. И механизма, который мог бы антиинфляционным образом конвертировать такие деньги в реальные и эффективные инвестиции, по-прежнему нет. И при рекордном, опять же, росте экономики лидером является, конечно, строительство, а аутсайдером, помимо агропрома, оказывается сфера сырьевой добычи.

И все это происходит на решающей стадии главной операции.

Выборы ы Думу

Нервозность — вот главное из того, чем сопровождается повседневность. До финала рукой подать, а сценария все еще нет. Слишком долго проблема казалась решаемой. Слишком долго нерешительность касалась всего, в том числе и Конституции, которую еще можно было поменять. Слишком долго фантазии ее разработчиков варьировались вокруг экзотики типа объединения с Белоруссией. И в результате время упущено — для всего. И до сих пор в Кремле не решен главный вопрос: третий срок или преемник.

Так появляется идея национального лидера.

Это вообще фирменный знак, который может очень дорого обойтись нынешней власти. Второпях она сочиняет лихорадочные технологии. И все неубедительно. Национальный лидер — это из того же разряда, что премьер или лидер парламентского большинства. В Конституции ничего про национального лидера не прописано. А номинальный президент все равно будет, и все то же самое — две элиты, две группировки, беспощадное столкновение — на фоне риска финансового краха, с призраком толп на площадях, из лидеров которых самым неформальным образом могут появиться лидеры вполне формальных оппозиционных движений, и это уже будет не Никита Белых.

И чем туманнее перспективы стратегические, тем трагикомичнее тактика. Поставленная задача — набрать конституционное большинство в Думе — исполнялась с таким невиданным рвением, что могло показаться: это и есть решение проблемы-2008.

И тут случилась странная вещь.

Финал операции «Реванш»

Массовые послевыборные гулянья кремлевской молодежи на столичных площадях знаменовали собой логичное завершение одной кампании, которая официально не называлась никак, но пронизывала собой едва ли не всю систему предвыборных построений Кремля.

Называлась кампания «Реванш».

Некоторое время назад один из самых известных лидеров-единороссов Олег Морозов так и сказал, суммировав ощущения страны: «Мы — партия национального реванша». Потом, правда, термины изменились, все это стало «суверенной демократией», но ощущения не изменились, они лежали в основе всего, причем довольно давно, можно сказать, с самого начала. Нужно только найти тех, кто ответит за Берлинскую стену, за Балтию, за вклады в сберкассах, за жуткие 1990-е. Ужасами возвращения в прошлое будил воображение избирателя и президент.

И здесь власть, кажется, немного ошиблась.

Конечно, идея реванша выглядела богатой и перспективной, ибо больше ничего не способно так надежно покрыть дефицит других идей. Но сравнение с другими историями реваншей, которые иной раз были вполне конструктивными, оказывается, как водится, не в нашу пользу. Ататюрк ведь тоже апеллировал к былому величию, только его призыв к тому и сводился, чтоб об имперском реванше как раз забыть, сосредоточившись на создании компактной и современной страны, которую спустя несколько десятилетий и в самом деле будет не стыдно вести в НАТО. Заплатить за этот рывок пришлось всплеском национализма, порой весьма дремучего. Точно так же и такой же ценой пришлось заплатить за свой послевоенный рывок и Франции, которую де Голль убеждал расстаться с памятью об Алжире, предложив другие цели — атомную бомбу, например, как символ возрождения. Но получилось и у тех, и у других. Вопрос ведь не только в цене, даже очень высокой, но и в том, за что конкретно ее платить.

Поскольку ничего, кроме народной любви, у нас покупать никто не собирался, то и реванш получился повсеместным: и Советский Союз, и, одновременно, Россия для русских. И дело не только в том, что тут уж что-нибудь одно, а в том, как идея подается. В отличие от де Голля и Ататюрка, у нас, если не считать вялой попытки Морозова, ее не подавали никак, предпочитая к ней самым государственным образом приспосабливаться, эксплуатировать ее, нигде и никак национальной идеей не объявляя.

Идеи фикс бывают крайне полезными. В конце концов, Балтия и Восточная Европа своим рывкам обязаны во многом терпению граждан, охваченных антикоммунистическим порывом, который, таким образом, стал вполне инструментальным. Вопрос в направлении взгляда, пусть и затуманенного этой идеей фикс. Мы по-прежнему источники вдохновения черпаем в прошлом, и для этого ничего лучше, действительно, не придумано, чем всеобъемлющий реванш. И наш путь обретает подлинную уникальность, потому что мы, даже с учетом совсем уж, казалось бы, неперспективных постсоветских собратьев, остались единственными, чей набор гражданских помыслов только одним этим реваншем и диктуется, о чем бы ни шла речь — о 1990-х, об Иране или об Олимпиаде, засуживают ли нас на ней, или мы добиваемся права ее проведения.

Но граждане страны, возвращающей себе величие, могут счастливо жить, гуляя по извечному кругу, так что речь не об этом. На сей раз, провозгласив реванш гимном операции «Преемник», власть, кажется, ошиблась политтехнологически. Откровенная нервозность, с которой «Единая Россия» шла к триумфальной победе, заставила прислушаться к звучанию нашей политической симфонии даже тех, кто уже давно привык ни на что не обращать внимания. И не зря: услышано немало нового. Впервые пропаганда, которая так хотела выглядеть советской, с таким успехом добилась соответствующего результата. Случился перебор. Конечно, святая ненависть к тем, кто не признает наши выборы честными и справедливыми, осталась, но вот напоминания о том, что они именно такими и были, стали вызывать и небывалое дотоле раздражение. Ничто так не способствует оздоровлению нравов, как сокрушительная политинформация.

Ухудшение отношений с Западом

Однако «Наши» организуют «Мишек», детей от восьми до пятнадцати лет, чтобы они тоже выходили на площадь и просили главного «Мишку» страны, ее президента, задать им вектор. Что странно выглядит на фоне плакатов про план Путина — победу России. Получается, что мальчишки, девчонки, а также их родители так и не поняли подробностей этого плана?

Судя по тому, какой вектор был задан на последних предвыборных неделях, тактика понятна, хотя и имеются сомнения в ее долговременности. Первая ее составляющая явно конъюнктурна: беспощадная битва с теми, кто хотел бы вернуть кошмар 1990-х. Но с подведением итогов выборов эта тема, судя по всему, окончательно иссякла. Да и, сказать честно, не бог весть как органична эта тема власти вообще. А вот вторая куда более системна: ссора с Западом.

Как и многие другие процессы, она началась давно, да, по большому счету, и не заканчивалась никогда. Но точно так же в этом году эта интрига достигла своего системного пика. Общая канва закономерна и понятна: разочарование в российской демократии давит на общественное мнение, и всем, от Польши до Штатов, приходится соразмерять свою сырьевую заинтересованность с чувством элементарного протеста. Но эта романтическая струя, свойственная временам холодной войны, оживает в ледяных ветрах российских демаршей. А они принципиально отличаются от сути отповедей громыковской поры.

Тогда по крайней мере было понятно, зачем Москва по любому поводу говорит мировому империализму решительное «Нет». Шла беспощадная битва с мировым империализмом, мы были сверхдержавой. Теперь от этого осталась только фантомная боль, вынуждающая негодовать по любому поводу, идет ли речь о Косово или о системах ПРО в восточной Европе. Причем в первом случае речь шла о позиции исключительно идеологической. Ибо в прагматическом смысле более резонным, возможно, было бы следовать пусть не безупречной, но более адекватной ситуации логике раннего Козырева — Ельцина. То есть, дабы избежать позорного и неизбежного поражения, проще было сказать: да, по многим вопросам мы конкуренты, но по темам глобальным у нас нет серьезных разногласий. Пусть это и неправда, но, во всяком случае, можно было бы сохранить лицо.

Но, судя по всему, Кремль решительно избрал самый извращенный стиль, и это по-своему логично. Чем больнее поражение, тем хуже отношения с Западом, а чем они хуже, тем легче выстраивать дальнейшую суверенную демократию. А здесь перспективы неисчерпаемы. Мы ведь во многом повторяем подвиги белорусского Батьки, а он уже фактически приступает к учреждению выездных виз: как объявлено, некоторым, не очень конкретно обозначенным, категориям граждан надо готовиться к определенным затруднениям при попытке выехать за рубеж.

В этом контексте и надо рассматривать и наше все менее скрываемое злорадство по поводу провалов американцев в Ираке и все более двусмысленной их воинственности в Иране, и упорство, с которым мы защищаем интересы Белграда в Косово. Здесь идеологическая последовательность может обернуться и вовсе внешнеполитической ловушкой. Запад уже почти открыто намекает, что наша позиция по Косово может привести к потере последнего влияния на послекосовских Балканах. И главное, совершенно непонятна практическая цель: ответить Москва никак не может — при всех своих посулах признать Абхазию. Массовым по-косовски такое признание не станет, что обесценит разговоры о прецеденте. А если и станет, то едва ли независимая Абхазия станет нашим верным сателлитом. Вражды с геополитическим соперником недостаточно для неизбывной дружбы, достаточно вспомнить Армению, которая продолжает дрейф на Запад, оставаясь противником все менее комлиментарного по отношению к нам Азербайджана.

Но ставка на жанр «Чем хуже, тем лучше» продолжает гордо красоваться на знаменах власти: внутриполитическая ситуация для нас куда важнее того, что в реальности касается нашего внешнеполитического влияния, которое мы уже, кажется, открыто связываем только с сырьевыми кладовыми родины. И может быть, ничего иррационального здесь и нет — во всяком случае, страсть искать прагматику во всем наводит на подозрения, что все не так просто. Ведь на ссору с Западом в вопросе международных наблюдателей на выборах Москва пошла почти нарочито и почти на ровном месте. И эта искомая прагматика, возможно, как явствует из утечек из Кремля, сводится именно к тому, чтобы поссориться с Западом настолько, чтобы уже не обращать на него внимания в самых кричащих вопросах. Скажем, простого назначения Путина на третий срок.

Однако и здесь Кремль предпочел неожиданный ход. Тем более неожиданный, что анонсирован он был уже давным-давно. Кто-то не верил? Его проблемы. Пусть не верит до сих пор.

Медведев

Имя преемника сенсацией не стало. Сенсацией стал сам факт его столь раннего объявления. Кремль не стал ждать съезда «Единой России» и объявил за неделю до него: Дмитрий Медведев.

Дело не в фамилии. Дело в том, что и в вопросе выбора преемника долгое время обсуждался другой критерий. Нужен человек, еще не обросший аппаратными связями и потому не способный возглавить сильную и независимую от нынешней власти группировку, что позволило бы этой нынешней власти выиграть время и для продолжения царствования и для более или менее безболезненного ухода. Пока еще, скажем, Нарышкин или Козак могли бы стать лидерами новых элит.

Медведев — это совершенно иной сюжет. Одна из башен Кремля, а именно та, которая называется силовой, объявлена проигравшей задолго до окончания решающего раунда. Помириться с новым иерархом она не может. Помешать его победе тоже не может. Интрига, которая неизбежно должна была начаться при третьем президенте России, началась при втором. Проигравшим ничего не остается, как накапливать силы, чтобы в нужный момент дать понять фавориту, что так просто с этой интригой не справиться. Стало быть, дело Сторчака отнюдь не последнее потрясение кремлевских основ, которое ждет пытливого наблюдателя.

Но и здесь остается нерешенным вопрос для Путина: как уйти так, чтобы остаться. Даже если он и хочет уйти, это в нынешней модели невозможно. Но и остаться — кем? Где трудоустроиться так, чтобы сохранить в руках хотя бы какие-то рычаги и при этом не провоцировать конфликт там, где он уже и так разгорается. Лидер парламентского большинства? Премьер? Президент Руссобелии, что, впрочем, уже опровергнуто?

И самое главное: как ко всем этим начинаниям отнесется новая элита нового назначенца?

Словом, 2007-й, решающий год операции «Преемник», которой было подчинено все и которая в основных своих контурах уже фактически спланирована, ни одного ответа на вопросы из числа глубинных не дал. Да и не мог дать, ибо такова модель и природа самой операции. Сколько будет событий в 2008-м, еще не знает никто, а в том, что в уходящем году их набралось семь, поверьте, нет ничего сакрального.