Директор-Инфо №23'2007
Директор-Инфо №23'2007
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Пролетарское несогласие

Дмитрий Давыдов

Профсоюз завода «Форд», который делает «Форд-фокусы», решил устроить стачку. Получилось очень выразительно.

Кто-то может подумать, что это история о маленьком городишке в Ленинградской области под названием Всеволожск. Кто-то решит, что это о рабочем движении. На самом деле это о капитализме. Нашем, постсоветском капитализме — с нашей стабильностью и с нашей же забастовкой. Профсоюз завода «Форд», который делает «форд-фокусы», решил устроить стачку. Получилось очень выразительно. И не только для тех, кто считает эту историю сюжетом о рабочем движении.

В 2000 году здесь, в забытом захолустье Ленинградской области, на месте «Русского дизеля» с его дореволюционно-барачной историей, выросли, как оазис в пустыне, корпуса русского «Форда». Все было, как везде: очереди из желающих устроиться, в которые вставали все — от сварщиков и строителей до доярок из местного совхоза, обучение, привыкание к фирменным спецовкам и совсем непривычному распорядку работы. И конечно, зарплата.

Это очень интересная история — как раз о том, как в соответствии с заветами классиков растут потребности трудового народа. В этой истории вообще просматривается многое из заветов классиков — правда, настолько адаптированное, что классики, наверное, изрядно бы подивились собственному бессмертному учению.

Бразилия без карнавала и футбола

Мысль о том, что забастовщики должны поддерживать дух и тело футболом, Алексей Этманов, лидер забастовщиков на заводе «Форд» во Всеволожске, возможно, почерпнул в Бразилии. Он вообще готов выглядеть человеком той формации, для которой нет границ, по крайней мере на профсоюзной карте мира. Он, можно было бы сказать, глобалист, если бы не симпатии, время от времени проявляемые к антиглобалистам. Но, во-первых, рабочий люд вообще антиглобалистичен, а, во-вторых, само существование антиглобализма суть оборотная сторона ненавидимой им глобализации, так что никакого противоречия тут нет. В общем, в Бразилию он по линии международных профсоюзов ездил обмениваться опытом с коллегами с тамошнего «Форда». Может быть, впрочем, бразильский футбол и ни при чем, просто такова специфика русской забастовки, проходящей на продуваемой всеми ветрами площадке у проходной при минусовой температуре, и, скажем, забавы с перетягиванием каната, в отличие от кожаного мяча, являются уже чисто отечественной придумкой. Но сами бразильские забастовочные достижения для Этманова столь же пленительны и недостижимы, как бразильский футбол. «Они всем заводом могут выйти, по любому поводу, — с завистью рассказывает он. — Назвал кого-нибудь менеджер свиньей — пожалуйста, суточная забастовка. Потому что гордость есть. Не то что у нас. И результат налицо: при средней бразильской зарплате в пятьсот долларов на «Форде» работяги получают в среднем по две тысячи».

На самом деле успех бразильского пролетариата не так впечатляющ: средняя зарплата на бразильском «Форде» около 900 долларов. Почти столько же, кстати, она составляет и во Всеволожске. Так что Бразилию мы уже кое в чем догнали. «То есть мы, в сущности, и есть Бразилия — только без карнавала, солнца, и футбола?» — уточняю у участников стачки. Они улыбаются и ежатся. Нет, не совсем. Они и в самом деле верят, что две тысячи долларов вполне могут стать их средней зарплатой. Верят, правда, уже не так, как верили вчера. Наверное, погода...

Холодный путь к победе пролетариата

Пара сотен человек у заводской проходной, мяч, канат, несколько человек с мегафонами, чай из термосов — это и есть новое явление российского капитализма под названием «забастовка». Ничего из того, что должно с этим понятием ассоциироваться у человека, в детстве читавшего роман «Мать». Ни тебе всенародной ярости, ни безжалостных казаков с нагайками — только несколько замерзших омоновцев, вызванных просто в силу новизны ситуации, да заехавший полюбопытствовать начальник местного УВД, попросивший бастующих не обижать тех, кто идет через проходную. Бастующие ведь знают, что первым делом эксплуататор попытается найти штрейкбрехеров. «Пусть попытаются», — хмуро сказал крепкий юноша, и стачка на время отвлекается от футбола и мангалов с сосисками-барбекю. Однако долго цепь не простояла: обнаружилось, что штрейкбрехерами являются несколько женщин из бухгалтерии да несколько мужчин, оказавшиеся таможенниками. Бастующие спокойно смирились. Этманов даже посетовал: в самом деле, погорячились, таможенников не пропустили, а они-то уж точно ни при чем. А из огромных окон офисного здания за протестными играми на свежем воздухе вяло наблюдают те, кто к забастовке не присоединился. И охрана. «Сочувствуете им?» — «Да чего им сочувствовать...» Сами бастующие сочувствуют тем, кто не может к ним присоединиться. Скажем, те, кто постарше. Или, наоборот, помоложе и еще не получили даже второго разряда, то есть сидят на минимальной ставке в 15 700 рублей. «Видишь, как они нас за горло держат. Думают, мы из-за боязни поссориться с начальством будем терпеть. Терпели. Больше нет сил…»

Но очень холодно, и не спасает ни чай, ни футбол. «Долго будете стоять?» — «До победы!» По мере противостояния интонация становится все менее страстной, да и сами очертания победы меняются. Ничто так быстро не проходит на морозе, как максимализм. Хоть юношеский, хоть пролетарский.

Победа готовилась давно и методично, едва ли не в первые дни существования завода профсоюз обнаружил, что угроза забастовки — инструмент неожиданно действенный, хотя каких-то принципиальных прорывов, связанных с решительностью профсоюза, рабочие без помощи Этманова не припоминают. Да, вот добились того, чтобы трудовой распорядок стал помягче. За вредность стали доплачивать — правда, сколько именно, никто уже не помнит.

В ожидании трудового подвига

Но дело, понятно, не в распорядке. Распорядок только довесок к требованиям и соответствующий эмоциональный фон. Забастовка несет на себе отпечаток коммунальной полемики, ведь это забастовка по-русски, в этой полемике стороны по-соседски припоминают все, даже то, что еще вчера никак не походило на повод к войне. «Обед — тридцать минут. А очереди? А они ведь еще требуют, чтобы мы переодевались». Администрация, со своей стороны, не без ехидства замечает, что обед-то, да, 30 минут, но почему-то никто не вспоминает о ненормированных перекурах. Этот упрек бастующие встречают с негодованием. Женщина средних лет из покрасочного цеха работает здесь с первого дня, она хорошо помнит, что раньше повышение разряда происходило каждые полгода, а теперь все стало хуже, а для четвертого разряда и вовсе необходим неслыханный трудовой подвиг. «И потом, — горячо вступает в разговор рабочий с мегафоном, — они в следующем году увеличивают в полтора раза объемы производства, будут выпускать еще “Форд-мондео”, но нам прямо сказали: никаких повышений не ждите. А мы знаем: у нас доля зарплаты в себестоимости около четырех процентов. А в Германии — под шестьдесят». Цифры впечатляют не меньше, чем описываемые две тысячи долларов у бразильцев. «Шестьдесят процентов? Это кто посчитал?» — «Есть у нас грамотные люди», — многозначительно посмотрев на Этманова, заметил рабочий. «Я уже забыла, как выглядит семья, — жалуется молодая сборщица, работающая ночами и получающая больше тридцати тысяч: надо отрабатывать кредит. — Не могу больше. Пусть платят больше…»

Больше — это, как явствует из официальных требований забастовщиков, на тридцать пять процентов. «На самом деле даже этого недостаточно, — добавляет Этманов и снова вспоминает про бразильские две тысячи долларов. — Но ладно, пусть хоть так».

«А почему именно сейчас?» — уточняю у лидера, и он смотрит на меня с сомнением: я что, на самом деле не догадываюсь?

Выборы вхолостую

Забастовочный опыт уже имеется, но раньше дело ограничивалось забастовками суточными и предупредительными. В этом году первая была в день влюбленных, 14 февраля, для второй, разумеется, лучше 7 ноября ничего не подходило. Но готовил ее профсоюз как-то настолько второпях, что не успел предупредить о ней в десятидневный срок, в связи с чем не только суд, но и сами забастовщики признают: забастовка была незаконной. «Ладно, пусть теперь заставят меня всю жизнь покрывать убытки», — согласен Этманов, который наверняка знает то, о чем в администрации завода говорят нехотя: конечно, это решение суда нам приносит только моральное удовлетворение, ничего мы ни с кого требовать не будем, даже увольнять никого не будем, не в наших интересах воевать. Руководство завода, между тем, согласилось начать обсуждение требований профсоюза 26 ноября — с одним условием: забастовка должна быть прекращена. «Почему же вы не дотерпели неделю и 20-го начали бастовать?» — «Во-первых, мы же знаем: 15 декабря менеджмент разъедется на каникулы, — объясняет Этманов. — А, во-вторых, сейчас верстается заводской бюджет на следующий год, и мы не хотим, чтобы нам сказали: мол, мы бы рады, но уже поздно…»

«Во-первых, — по пунктам отвечает в виртуальной полемике Этманову Екатерина Кулиненко, представитель завода по связям с общественностью, — на рождественские каникулы все разъедутся только 25 декабря. А, во-вторых, сроки и порядок разработки бюджета — та материя, о которой профсоюз не знает и не может знать. Равно как и о доле заработной платы в себестоимости машины». — «Тогда почему они не могли потерпеть неделю и договориться безо всяких забастовок?» — «Так ведь выборы!»

При слове «выборы» на лицах пикетчиков отражается одновременно и воодушевление, и разочарование. «Конечно, нас подозревают, что мы подгадывали к ним. Но посмотрите: видите вы здесь хоть кого-нибудь из политиков?»

Последнее прозвучало с откровенной грустью. Политиков нет, если не считать рядовых представителей Российской коммунистической рабочей партии. В феврале, на прошлую суточную забастовку, приезжали хоть Зюганов и Жириновский. А теперь представители РКРП прислали явно не первое лицо, а того, кого совсем не жалко отправлять на мороз. «Мы — с вами!» — неуверенно кричал представитель в мегафон, уныло уходя от вопросов о материальной помощи бастующим. «Может быть, вам теплый автобус организовать?» — с нежданным энтузиазмом вдруг обратился он к рабочему люду, и тот удивленно притих, чем, кажется, явно смутил не готового к такой ажитации коммуниста.

«Форд» как фокус

Теперь даже питерские телеканалы сообщают о забастовке крайне скупо, не говоря уж о каналах федеральных, для которых есть только одна забастовка — французская. «Почему так? — спрашивают забастовщики с видом людей, которые явно рассчитывали совсем на другое. — Будто бы всем дали команду нас не замечать». — «А администрация области или хотя бы Всеволожска пытается разрулить ситуацию?» — «Да они заодно, не знаешь что ли, — империалисты с властью!» — «А Федерация независимых профсоюзов России вам помогает?» — «Да, — снисходительно улыбается Этманов, — морально. Я Шмакова спрашиваю: денег дадите? Нет. Тогда зачем он нам? И так все: моральная поддержка — пожалуйста. Денег ни у кого для нас нет. Будто команду дали, с нами теперь — как с оппозицией. Ладно, получат оппозицию». Даже о коммунистах говорят с теми же интонациями, что о милиции. Русская забастовка как-то не выдает органического родства с левым движением. Как и с правым. Русская забастовка пока вообще такое с политической точки зрения неясное понятие, как деление на левых и правых вообще.

Этманов, выходит, сам по себе, что странно. Но денег-то у забастовщиков и вправду нет. Что выглядит полной неожиданностью на фоне всеобщей убежденности в том, что кто-то за Этмановым стоит, — просто потому, что в сегодняшней обыденности по-другому быть не может. Тот же Питер ведь хранит пролетарские традиции не только силами всеволожских рабочих. Пытаются бастовать, скажем, почтовики, но эти начинания безжалостно давятся мощной административной рукой, и никакие международные профсоюзы не помогают. Наоборот, даже мешают, потому что первая же попытка швейцарских соратников им помочь обернулась обвинением почтовиков едва ли не в шпионаже в пользу Швейцарии. С другой стороны, бастуют докеры, и это уже серьезно, тем более что в этой истории губернатор Матвиенко проявляет удивительную терпимость к пролетарским массам, заявляя о своем понимании их требований. В чем, впрочем, удивительного оказывается намного меньше, если учесть, что, несмотря все усилия вертикали власти, администрация пока так и не добилась контроля над портом. Борьба за порт продолжается, и забастовка вместе с рабочим движением может оказаться неплохим подспорьем. В общем, обычная история: рабочее движение встраивается в планы вертикали власти, и было бы логично отыскать чью-то умелую руку во Всеволожске. Скажем, руку конкурентов. Или поискать сермяжную правду на путях противостояния между администрацией Питера и администрацией области. Но нет. Совсем другое дело на «Форде».

Бастующих, кстати, меньшинство. Как явствует из цифр Кулиненко, из 2 016 сотрудников завода 950 подписали заявления о том, что они готовы работать, в связи с чем получают свои две трети оклада как за вынужденный простой. «Ну, конечно, 250 из них — это офисные сотрудники, но остальные же рабочие». Еще 276 человек в отпусках, на больничном. Остается 790 бастующих.

Но завод стоит, дилеры ждут и ситуация выглядит тупиковой. В чем и фокус. Так сказать, «форд-фокус».

Заграница падает с неба

Между тем забастовка, которая не потрясает вроде бы основ, пусть маленький, но очень выразительный сюжет из истории нашего капитализма. Причем сюжет на любой вкус.

Считается, что бастуют обычно те, от кого что-то зависит. Те же докеры, диспетчеры, транспортники. В академиях наук обычно не бастуют. Могут забастовать учителя, но, кроме счастливых учеников-лоботрясов, этого никто не заметит. Не бастуют и те, чей труд вознаграждается в масштабах нескольких прожиточных уровней. Не слышно, чтобы бастовали на стройке или в промышленно-монтажных колоннах. На «Форде» бастуют те, у кого все вроде бы сравнительно в порядке. По крайней мере на фоне того же ВАЗа, где про значительные забастовки тоже не слышно, хотя Этманов своим энтузиазмом намерен зажечь рано или поздно и их.

«Все просто, — образно и емко объяснил один из забастовщиков. — Я вот строитель. Наш русский строитель обычно, если ему что-то не нравится, если ему денег недоплатили, что делает? Берет ведро краски, выливает на обои, прихватывает что-нибудь из инструмента и сваливает. Все, он морально удовлетворен. А здесь-то, на “Форде”, — цивилизованный мир. Здесь можно по-другому…» И это принципиальное явление. Как полагает профессор Европейского университета в Петербурге Вадим Волков, классический тезис о том, что рабочему нечего продавать, кроме своего труда, обретает новое звучание. Возможности левого дохода на заводе все более ограниченны, особенно если этот завод — «Форд». «И, не имея возможности поучаствовать в неформальной экономике, рабочие вынуждены учиться давить на работодателя открыто и организованно». Пусть даже так, как пока это происходит на «Форде». Если отвлечься от перетягивания каната и энтузиазма, тающего с каждым днем, потому что семьям с каждым днем все менее интересно слушать про злодея-эксплуататора-американца, то все выглядит вполне системно.

Тем более что психологические этюды разыгрываются на фоне динамичной реальности. Еще несколько лет назад Всеволожск был ничем не примечательным пригородом Петербурга, с обычными немощеными дорогами и покосившимися хрущевками. По тем временам устроиться на «Форд» было невиданным личным успехом: на фоне вполне диккенсовской местной индустрии «Форд» был мечтой о сытой загранице, вдруг упавшей с неба прямо на место постоянного жительства. «Форд», правда, был не первым, пионерами были голландцы, построившие завод гофрокартонной упаковки «Каппа». Потом появились англичане, построившие чайную и кофейную фабрику, — кофе «Жокей» как раз отсюда. Но утолить потребности двух тысяч счастливчиков до «Форда» возможности не было.

Но со временем все стало довольно оперативно меняться. Ведь наша всеволожская история — это еще и сюжет о росте экономики, и его особенной природе, и не менее особенных проявлениях. Дороги во Всеволожске по-прежнему разбиты, но объявления о приеме на работу сулят, скажем, грузчику тысяч пятнадцать, водителю — восемнадцать — двадцать. Будто и не в каком-то захолустье все происходит, а в самом Питере или даже в Москве. В общем, пропасть, разделяющая богатый «Форд» и бедных горожан, как-то стремительно стерлась. И дело не только в обиде фордовских рабочих на утерю статуса, а в том, что еще более стремительно подорожала сама жизнь. Дешевле, чем за двенадцать тысяч рублей, однокомнатную квартиру во Всеволожске, уже не снимешь.

А сотка земли теперь в некогда захолустном пригороде тянет на десять — пятнадцать тысяч долларов. «Откуда такие деньги?» — интересуюсь у замглавы Всеволожской администрации Михаила Бабкина, и он, который только что недобро объяснял мне природу событий на «Форде» как амбиции одного человека (имея в виду, понятно, Этманова), улыбается: «Продуманная финансово-инвестиционная политика». С одной стороны, инвестиции и в самом деле могут показаться ответом, хотя ничего особенно хитрого и продуманного не видно: около тридцати процентов местного бюджета обеспечивают гиганты, которые здесь вместе с «Фордом» олицетворяют цивилизационный рывок, — Ariston, Nokian. Но дело не только в этом. Ленинградская область вообще географически устроена причудливо, почти как вся страна, в которой есть счастливый юг и ад Заполярья. Здесь же, на фоне нищего, ничего не приобретшего за постсоветские годы востока области, север и часть юга, простирающаяся вдоль залива, — все зона этой самой «продуманной инвестиционной политики». Чем ближе к Финляндии и к морю, тем богаче. Деньги, которые появились в стране из-под земли, в землю в первую очередь и в строительство и уходят, и на окраинах Всеволожска понемногу вырастают коттеджные поселки, которые, конечно, не Рублевка, но по сравнению с былым Всеволожском примерно то же самое, что бараки «Русского дизеля» рядом с выросшими на их месте корпусами «Форда».

Локомотив затрат

Словом, двадцать одна с половиной тысяча рублей, средняя зарплата на «Форде», в полтора с лишним раза превышающая среднюю зарплату по автомобильной отрасли, больше не мечта. Даже с учетом ежегодной инфляционной индексации, которую здесь проводят с запасом, превышающим официальные инфляционные показатели. Тем более что Ленинградская область будто становится воплощением грез то ли об экономических кластерах, то ли о «русском Детройте». Вслед за «Фордом» пришли Nissan, Toyota и GM. Порты, более или менее развитая инфраструктура, наличие квалифицированной рабочей силы — все за Ленинградскую область. Правда, гиганты, обещавшие развивать производство с точки зрения все большего участия россиян в самом производстве автомобиля, не спешат переносить на российскую почву более технологичные этапы автомобильного производства, ограничиваясь только сборкой завозимых запчастей, а «Форд» еще совсем недавно вообще был юридически оформлен как таможенный склад. Чисто отверточный процесс, как полагает профессор Европейского университета в Петербурге Вадим Волков, больше двадцати пяти процентов добавленной стоимости дать не может. Западников можно понять: им так намного выгоднее. Но увлечение этим может поставить крест на всех мечтах Петербурга стать постиндустриальной столицей. Но, по оценкам Волкова, по миллиарду рублей в год налоговых платежей каждый из таких заводов дает, и это всех вполне устраивает. Тем более что россияне не французы, которые бастуют из-за беспокойства по поводу того, что снабжают трансмиссионными узлами американский рынок, рискующий сократиться и ударить тем самым по французским автозаводам. Наш человек бастует потому, что хочет денег здесь и сейчас, он не хочет терять тот статус, который был у него всего несколько лет назад, и он только-только научился догадываться, что есть много более действенных методов давления на работодателя, чем обливать краской свежепоклеенные обои. На сколько хотим поднять зарплату? На тридцать пять процентов? Давай, а там посмотрим…

И «Форду», как выясняется, ответить нечего. Не только потому, что законодательство хоть и выросло из того КЗОТа, в котором про забастовки не было ни слова, но к забастовщикам крайне благожелательно: уволить никого из забастовщиков нельзя. И вообще, Этманов, кажется, отлично чувствует свои потенциальные преимущества.

Ведь в том-то и дело, что, даже если было бы можно уволить кого-нибудь, это для «Форда» тоже не выход. Это не Детройт, где штрейкбрехера можно найти за каждым углом. Безработица в области минимальная, в том же Всеволожске к фордовским зарплатам подтягиваются местные, благо денежная подушка пока продолжает разбухать, и за квалифицированных рабочих «Форду» приходится конкурировать с теми, с кем он и так конкурирует во всем мире, — с GM и Nissan. Квалифицированных рабочих, порой с высшим образованием, которые не станут целый день проводить в курилке и мучиться похмельем, не так уж много в стране. Можно было бы даже забыть о том, что каждый из бастующих специально обучался за счет завода. Можно в принципе обучить и других. Но где их взять, если уже сегодня рабочие поглядывают в сторону этих конкурентов?

Но, с другой стороны, и уйти тоже не так просто.

С русского на итальянский

«Куда пойдете, если придется уходить?» — спросил я у немолодой сборщицы, и она с жаром стала перечислять возможные альтернативы. «Я по образованию экономист. Вот сейчас у нас новый магазин открывается — пойду товароведом». В деньгах она, правда, немного проиграет, но сейчас, в азарте борьбы, она являет полную готовность идти до конца. Правда, в какой-то момент она расслабилась и посетовала: а если сверхурочные отменят, как мы требуем, с кредитом будет посложнее. Ведь «Форд» — это же еще и провозвестник нормальной и стабильной жизни, с кредитами и цивилизованной жизнью в долг, к чему тоже привыкаешь, и никакой забастовочный азарт этого не перекроет. «Можно вернуться на стройку, — заметил один из забастовщиков, — можно пойти снова таксовать…» И после раздумчивой паузы: «Но это же не дело. Я уже привык к какой-то стабильности. Да и соцпакет, который здесь имеется, что бы мы тут ни говорили, дело не последнее». Да и уйти на «Тойоту» — это же другой край области. Два часа в пути — не наездишься. И не только в расстояниях дело.

«Уйти не так просто, — заметил бастующий сварщик, — вот на «Тойоте» сейчас набор идет, так там пока и денег поменьше, и распорядок, говорят, еще жестче, чем здесь. А на “Нокиан” можно, у меня там друг устроился, который отсюда ушел, и пока не жалеет. Но “Нокиан” тоже не резиновая, такой вот каламбур…»

К тому же получается, что и изменения не принципиальны. Цивилизация с ее пролетарскими и профсоюзными правами наступает, здесь теперь вопрос не в том, чтобы прихватить пару инструментов и уйти.

— Ведь, если уйдете к японцам или финнам, со временем там тоже бастовать начнете?

— Ну да. Так что какой смысл менять... Хотите честно? Мне здесь все нравится. Да и привык. Просто хочется немного больше денег. Мы что, не заслуживаем?

Этманов возмущенно говорит о том, что администрация не идет на примирительные процедуры. В администрации говорят, что она с профсоюзом не ссорилась и по-прежнему готова начать переговоры, но только если закончится забастовка. Больше семисот человек не получают денег, и, даже заявляя о намерении стоять до победного, сроки достижения этой победы оценивают с тоской, усиливаемой морозом: ну, если надо, неделю постоим. Еще более вдумчивые выдают и более сжатые сроки: до пятницы простоим, а там посмотрим... Может быть, вернемся на рабочие места и будем бастовать по-итальянски. Промежуточный результат известен, и забастовщики объявили его своей победой. Забастовка прекратилась, но ровно для того, чтобы началась другая, с другим, гораздо меньшим количеством участников. Вместо семисот — примерно двести. Но завод стоит. Ничья. В пользу завода? Возможно. Пока.

«Форд» выдержит. «Нельзя сказать, что мы несем прямые убытки, — объясняет Кулиненко. — Те машины, которые не сделаны сейчас, все равно будут сделаны потом, когда работа возобновится. Вопрос в дилерах, а с дилерами у нас есть понимание». А у дилеров и нет другого выхода, им остается только ждать, потому что спрос на «форды» неизбывен, и если кто-то ждал своей очереди полгода, то подождет и еще неделю-другую. «Ниссанов» и «тойот» пока все равно нет. Так что нынешний кризис, скорее всего, разрешится сравнительно безболезненно. Сам Этманов по мере уточнения подробностей уже не выглядит столь непреклонным. «Да я с самого начала говорил, что это совершенно не факт, что мы победим. Но попытаться же надо!»

Попытка состоялась, но забастовщикам не повезло. И с погодой, и, похоже, с выборами, на которые они так рассчитывали, но которые сработали, наоборот, против них. Никто из соискателей не решился высказать свою позицию, включая власть, которая предпочла и вовсе ничего не заметить. Но у Алексея Этманова глаза продолжают гореть. Межрегиональный профсоюз работников автопрома, в который входит профсоюз «Форда», пытается стать членом Международной федерации металлистов. Правда, опыта работы мировых профсоюзных гигантов у нас пока еще меньше, чем гигантов автомобильных. Вопрос о том, помогут ли они в следующий раз Этманову деньгами, пока неактуален. Хотя, с другой стороны, деньги в следующий раз он может найти и без них.