Директор-Инфо №22'2007
Директор-Инфо №22'2007
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор




.





 

Энергия разрушения

Дмитрий Давыдов

Пламенную речь Саакашвили с разъяснениями причин разгона митинга в Тбилиси российский госканал «Вести» транслировал в прямом эфире. В стране, где собственные политические передачи идут преимущественно в записи, дали трибуну человеку, привычно и жестко обвинившему во всем Россию: дескать, ты говори-говори, а мы на кадры из Тбилиси поглядим, они красноречивее… Но так ли все плохо у Саакашвили?

Совпадения разнообразят жизнь, и со старым знакомым, грузинским политологом мы повстречались как раз в те дни, когда Тбилиси прятался от дубинок и слезоточивого газа. Политолог, как я давно знал, питал и продолжает питать к своему президенту искреннюю симпатию, вынуждающую его искать аргументы в его пользу в самых, казалось бы, отчаянных ситуациях. На сей раз он мою готовность к расспросам встретил с обезоруживающей улыбкой и, опережая меня, стал объяснять, что собой представляет грузинская оппозиция и каких людей ей удалось собрать под свои знамена.

Меня, впрочем, интересовало другое: «Скажи, вот что, по-твоему, Саакашвили все-таки делает не так?» Прямая и незатейливая моя атака заставила собеседника задуматься, и я попытался ему помочь: «Правильно я понимаю, что вся проблема в том, что делается слишком много ненужных ошибок и неспровоцированных глупостей?» Знакомый, кажется, почти обрадовался такому варианту, горячо его одобрив и приняв, вероятно, его согласие с основным тезисом: все правильно, но есть отдельные недочеты.

Я, впрочем, имел в виду нечто другое. И куда более системное.

Революция отменяется

Можно задаться вопросом на указанную тему: а зачем вообще было разгонять митинг?

Напомним: митинг начался 2 ноября, и защитники президента, уверяющие, что митингующих было около 60 тысяч, не слишком рьяно оспаривают оппозицию, настаивающую на 100 тысячах. Не в цифрах дело, а в том, что даже минимальные оценки массовости принципиальным образом меняют постреволюционную грузинскую конфигурацию, к радости оппозиции и серьезной задумчивости властей.

С другой стороны, власть вполне реально отдавала себе отчет в том, что собой являет оппозиция. О своем намерении протестовать заявили десятки мелких партий, большую часть которых средний грузин и не подозревал в способности существовать на этом свете. Больше того, все эти партии еще совсем недавно не выказывали ни малейшего желания и способности договориться хотя бы о месте встречи, не говоря уж о сути. Пламенные революционеры собирались по всему политическому спектру, а он разнообразием не отличался, если говорить об идеях. Строго говоря, идеями себя выдают только, может быть, грузинские республиканцы. Некогда, кстати, союзники президента, они могли бы стать прообразом нормальной либеральной партии, если бы сама мысль о том, что за власть надо бороться, не вызывала у них интеллигентского отторжения. Так они и существуют — в форме интеллектуального клуба, время от времени вспоминая, что когда-то они были властью. И даже в истории с митингом и сопутствующими ему страстями они тоже как-то особенно не отметились.

Словом, если власть обеспокоилась в первый день, то это было понятно. И можно было счесть в высшей степени похвальной ее сдержанность: митингуете — пожалуйста, на то у нас и демократия. На второй день митингующих было чуть меньше, еще чуть меньше на третий — в общем, все шло к тому, что митинг будет иссякать сам собой. Для этого, понятно, требовалось время (просто в силу первоначальной массовости), но время работало на Саакашвили: все, что можно было сказать, оппозиция уже сказала, и что делать дальше, она явно не знала. Брать власть? Так настоящих пассионариев среди оппозиционеров намного меньше, чем может показаться, к тому же — и это самое главное — добыча власти совершенно не входила в ее планы. Ну, допустим, расступилась бы полиция, взяли бы революционеры парламент и даже, допустим, правительственную канцелярию. Что дальше?

В том-то и дело, что в среде оппозиции как нигде знают, что, во-первых, там нет ни одного человека, способного справиться с ситуацией, а если бы таковой и был, то, прежде чем его выбрать, оппозиция бы переругалась. А брать власть просто так, чтобы через неделю объявить себя хунтой и опозориться, — нет, властолюбие оппозиционных лидеров так далеко не простирается.

Комплекс палатки

В общем, время работало на власть и на президента: каждый новый день митинга все отчетливее свидетельствовал о том, что у собравшихся нет не только сколько-нибудь позитивной программы, но и внятного представления о собственных требованиях. Хотя они были вполне обоснованными, что признает даже близкий к власти мой знакомый политолог. Скажем, перенос парламентских выборов. Выборы по идее должны были пройти осенью, но Саакашвили перенес их на весну, чтобы, пройдя одновременно с президентскими, они дали дополнительный шанс его партии, единому национальному движению, на сохранение монополии в парламенте.

Ради этого, понятно, собирать сотню тысяч недовольных было странно. Но недовольные пришли не корректировать выборный график. Им, конечно, ничего не обещали, но что бывает в Тбилиси, когда на одной площади собирается столько народу, все знают без обещаний.

Но на второй день народу оказалось меньше.

К 7 ноября стало окончательно понятно, что, во-первых, митинг теряет силы и, во-вторых, оппозиция ничего не придумала для того, чтобы его завершить без потери лица. И тогда всплыла идея палаточного городка. С тактической точки зрения она была совершенно беспроигрышной. В условиях ограниченности людского ресурса и неограниченности ресурса финансового (Бадри Патркацишвили такие расходы вполне по силам) палатки на площади, как известно по «оранжевой революции», штука политически эффективная, даже если никто не собирается побеждать.

Возможно, поэтому у Саакашвили и сдали нервы. И если бы дело ограничилось локальным разгоном митингующих, что можно было бы сделать без членовредительства, то едва ли кто стал бы осуждать президента. Но он так не смог и не захотел.

Хотя мог бы безоговорочно выиграть.

Упавший ястреб

Зачем было громить независимую телерадиокомпанию «Имеди», пусть она и была оппозиционной и контролировалась Патркацишвили? Зачем было объявлять чрезвычайное положение? Зачем, наконец, было затевать очередную антироссийскую кампанию с обвинением в шпионаже людей, про которых вся Грузия знает, что с таким же успехом их можно было заподозрить в каннибализме?

Оставим размышления о демократии — в приверженности к ней Саакашвили никто не подозревает. Дело в другом: зачем ломать стены, когда рядом дверь, которую никто не прячет?

Надо сказать, происходит это не впервые, и впору говорить о системе. С логической точки зрения нынешний политический всплеск восходит к событиям двухмесячной давности, когда о создании своей партии заявил некогда ближайший друг Саакашвили, его министр обороны (а до этого генпрокурор) Ираклий Окруашвили. Своими крутыми тезисами насчет встречи Нового года (прошлого) в Цхинвали или пожеланиями российскому народу наслаждаться фекальными массами вместо вина Окруашвили заслужил репутацию ястреба и потерял доверие Саакашвили, который был в ярости от того, в какое идиотское положение ставит его раз за разом приятель. Словом, Окруашвили был отправлен в отставку, имидж ястреба конвертировался сам собой в образ просто решительного политика, и оказалось, что единственным человеком, чей рейтинг может поспорить с президентским, был как раз Ираклий Окруашвили. К тому же все уже знали, что Бадри уже ищет оппозиционного деятеля, в которого можно финансово вложиться.

Все это не к тому, что он мог стать серьезным противником. Тем более что к весне Окруашвили не исполнится 35, и он не сможет претендовать на участие в выборах. Тем более что за Окруашвили водилось так много историй с разного рода внебюджетными фондами, что убедить его хотя бы потерпеть до следующего раза было совершенно нетрудно. Тем более что Окруашвили не так уж и амбициозен и, говорят, тяготился даже правительственной должностью.

И тем более, что Окруашвили так и остался неискушенным политиком и, как показали дальнейшие события, не самым сильным человеком, о чем Саакашвили знал лучше других.

Зачем было его так шумно арестовывать и тем самым давать оппозиции единственный и уникальный шанс придти к одной трибуне?

Впрочем, все то же самое было и раньше, и куда более впечатляюще. Зачем было два с половиной года назад, после революции, идти на фальсификацию местных выборов, которые картину изменили несильно, но зато все узнали, что президент в выборных делах на руку нечист? Зачем было формировать парламент по российскому образцу, зачем по российским же лекалам строить вертикаль власти, если при вполне демократическом режиме Саакашвили не угрожало ровным счетом ничего?

Ответы есть. Потому что революция в Грузии, действительно, случилась.

Михо и Миша

...Руководитель федерации бизнесменов Грузии Георгий Исакадзе анонсирует маленький спектакль: «Сейчас я тебе покажу, что случилось с нашим коммерсантом».

Я вижу этого коммерсанта — пузатого и жизнелюбивого Михо. «Вот Михо просыпается, пьет кофе, уже полдень, и он звонит своему другу Игорьку из Владивостока». Я вижу этого Игорька, этакого шустрика в тренировочном костюме; он берет мобильник, по которому Михо лениво интересуется, как там вино, что он отправил неделю назад. А Игорек в панике: все перекрыли, пытался дать — никто не берет, что делать, Михо? Проходит день, неделя, месяц. «И что происходит? Михо бреется, надевает костюм и галстук. Он просыпается в семь утра — ведь теперь он имеет дело с такими отвратительными ему чужаками, как Джозеф из Лондона и Шульц из Гамбурга. Ты представляешь, какая это ломка?..»

Всю весну по CNN шли презентационные ролики открывающихся миру стран, в том числе и кавказских. Армяне показали сюжет на тему «Путь Ноя», снова напоминая о своей великой истории. Случись такой фестиваль раньше, полагают грузинские коллеги, Грузия бы тоже порадовала мир древней Колхидой, горами, плясками и размашистым гостеприимством. Сегодня другое: Georgia, объясняет, показывая на карту, один западный бизнесмен другому, — это не американский штат, а бурно развивающаяся страна успеха на Черном море.

Грузия — это больше не застольно-сонная, добродушно-взяточная провинция. Это рвущаяся на Запад Georgia. Коммерсант Михо окончательно просыпается и надевает галстук. Ломка.

…«Пристегнись, дорогой», — сказал таксист, выезжая из города на трассу. Глядя на него, жду продолжения шутки. «Да, — рассмеялся он, — я тоже еще полгода назад не поверил бы, что в Грузии придется пристегиваться. И что патрули на дорогах брать не будут…» — «Совсем не берут?» Таксист сокрушенно покачал головой. За непристегнутый ремень — 40 долларов. За превышение скорости — до 200. За алкоголь в крови — 500.

«Еще полгода назад не поверил бы, что нельзя будет сделать ни одной левой копейки», — признался знакомый коммерсант, и в этом удивлении, замешенном на той же сокрушенности, сквозило некоторое даже уважение к тому, кто с левыми лари и взятками на дорогах поступил так же безоглядно, как в свое время с Аджарией. Да и не только на дорогах: к чиновнику, взволнованному десятками показательных процессов, лучше с сомнительным предложением не подходить. Бизнес, которому показательных процессов уже не требуется, платит налоги и только беззлобно интересуется: почему с его бизнеса государству достается в десятки раз больше, чем ему самому?

Раньше без взятки поступить в грузинский институт, не говоря уж об университете, было равнозначно чуду. Коррупционные суммы, вращавшиеся в этой среде, исчислялись миллионами долларов. Сегодня, после введения в рамках реформы образования национального экзамена (то, что в России называется ЕГЭ), конечно, можно говорить, что явное преимущество предоставлено школьникам из приличных школ Тбилиси, Батуми, может быть, Кутаиси. Грузинский эфир пронизан сюжетом про президента, поздравляющего девочку из далекого грузинского села, покорившую университет, — и это верный знак того, что проблема существует. Но даже оппоненты Саакашвили здесь его защищают: «Да, но разве можно это сравнить с тем, что было раньше?»

Этот вопрос остается ключевым для всех грузинских дискуссий. Бюджет Грузии — более четырех миллиардов долларов. Для страны с трехмиллионным населением цифра, прямо сказать, скромная. Но если вспомнить, что всего три года назад он едва дотягивал до полумиллиарда, что вдвое меньше нынешней военной составляющей, впечатление меняется. И даже оппозиция вынуждена признать, что сама бы такого не сделала: «Для этого действительно был нужен Миша».

Дать кассу

Митинг и раньше был воплощением страсти. Летом охваченная единым порывом толпа у президентской канцелярии откликалась на призывы оратора с мегафоном так, как должна она откликаться, требуя как минимум отставки президента. Моей переводчицей оказалась женщина средних лет со знаменитой тбилисской «Дезертирки» — огромного базара в центре города, приговоренного вместе с другими грузинскими базарами к закрытию. Его место займет современный торговый комплекс, и эта смена вех должна стать еще одним образом расставания Грузии со своим традиционным прошлым. Требования митингующих, как выяснилось, были намного скромнее, чем могло показаться, и основывались они на подозрении, что, заставив всех торговцев обзавестись кассовыми аппаратами, власть их банально обманет, не пустив за новые фешенебельные прилавки.

«Проблема не в этом, — объясняет в доверительном разговоре человек, приближенный к власти, — в борьбе за люмпена равных Мише все равно нет. И те, кого гонят с рынка, если вы заметили, не слишком возражают против самих кассовых аппаратов. Но к их этой досаде примешивается кое-что еще: они знают, какому конкретно олигарху будет принадлежать этот новый торговый комплекс». — «Или, наоборот, не знают, — поправляет, смеясь, Георгий Исакадзе и, посерьезнев, добавляет: — А это гораздо опаснее».

…Еще год назад, пожалуй, никто бы и не поверил, что проспект Руставели может превратиться в новостройку. Проспект продан. Почти целиком. Одним из последних ушло здание «Грузинформа», за которое так долго и, как выяснилось, бесполезно бились журналисты. 18 миллионов долларов — не так уж много, если в абсолютных цифрах. Но для исследования грузинской теории относительности не стоит углубляться в дореволюционное прошлое. Всего за полгода цена тбилисской недвижимости удвоилась. Продается все, включая здание института марксизма-ленинизма, в котором свои пять звезд осваивает «Кемпински». У каждого из этих и многих других столичных зданий имелись, между тем, свои хозяева и арендаторы. Теперь приходят другие, которые, откликаясь на невиданный перегрев рынка, предлагают баснословные по грузинским меркам суммы. И прежним хозяевам недвусмысленно указывается на дверь. Аргументация простая, россиянину понятная, но для Грузии чрезвычайно знаковая: когда-то большинство владельцев и арендаторов элитной недвижимости обрели свои права за копейки, а то и вовсе по незатейливой хитрости. В общем, легальной собственности в Грузии нет, в связи с чем со сменой власти многие, особенно в авангарде победителей, ждали, как бывает в таких сюжетах, непременной реприватизации.

Саакашвили, однако, на это не пошел, что для скептически настроенных наблюдателей стало приятной неожиданностью. То есть из бизнесменов старого призыва, конечно, деньги выколачивались; некоторым, как Георгию Джохтаберидзе, зятю Шеварднадзе и хозяину одной из мобильных сетей, даже пришлось посидеть в тюрьме. Но этот золотоносный пласт вместе с пиаровским эффектом быстро иссяк, поделившиеся с народом бизнесмены снова в порядке, а Джохтаберидзе даже выкупил свою прежнюю долю в компании и успешно сотрудничает с властью.

А теперь, спустя почти три года после революции, все изменилось. Старому арендатору намекают на незаконность его документов и связанные с этим перспективы, маховик раскручивается по всей Грузии. Иногда, чтобы явить свою силу, власть просто разрушает собственность, как это происходит с неправильно построенным, но плотно и давно заселенным тридцатиэтажным домом в центре Тбилиси. Но особенно бизнес-общественность озадачило изгнание не кого-нибудь, а торгового центра Sony.

Каху Бендукидзе, которому все это, кажется, не по душе и который является одним из основных авторов закона о легализации имущества, я спросил, нет ли здесь чего-то до боли ему знакомого. «Вы про Россию? Да в России этот парень из Sony уже был бы под Читой, в Краснокаменске, а здесь ему просто предложили перебраться по соседству».

Разница ощутима. Но навязчиво и сходство: в своем здании этот парень все-таки не остался.

Путь института свободы

Саакашвили не дает никаких оснований заподозрить его в верности какой-нибудь идее — политической ли, экономической или какой-то еще. Он просто делает революцию, ломая страну через колено, он хочет остаться в истории ее спасителем, и если какая идея его интересует, то лишь мессианская. «Сумасшедший», — говорят в народе, и в оппозиции, и даже во власти. Он швыряется чернильницами в приближенных, и ему недосуг задуматься о том, что все это можно делать не так. Скажем, путем нормальной демократии. Как на том же Западе, ставку на который Саакашвили сделал безальтернативной. И довольно долго в грузинском ходу был аргумент против тех, кто обвинял Саакашвили в авторитаризме. «Что вы, — говорила грузинская власть, — мы сделали ставку на Запад, и Запад нам не простит отступления от демократических норм».

Может быть, и демократия. Но не сейчас. Потом, когда революция закончится.

И в результате история постреволюционной Грузии может служить пособием по изучению законов политической природы.

К власти пришел человек, который очень хотел власти. Из всех ипостасей власти, как говорят люди, близко знающие этого человека, его интересует только власть и не очень волнуют такие ее производные, как, скажем, богатство. Делиться властью путем парламентской демократии — значит противоречить собственной природе. Патриархальной тягой к России он не отягощен. Ему, выросшему в академической, склонной к диссидентству семье, ближе Запад. Он захотел войти в историю Грузии как человек, спасший ее радикальной хирургией, и он это делает. А для этого ему нужна безраздельная власть.

Вверенное ему население все еще разрывается между патриархальностью старой Грузии и динамизмом нарождающейся страны под названием Georgia, но неистовый драйв президента захватывает. И население страны прощает ему кассовые аппараты и даже запрет собирать неподконтрольные налоговым органам грибы. Прощает, потому что так, как он, не сможет больше никто. Говорят, среди приближенных не осталось почти никого, кто решился бы ему перечить. Он требует от министра культуры сбросить несколько килограммов, иначе народ скажет, что власть зажирела после революции, — и это нравится, потому что народ действительно это скажет.

Он собирает во власть людей своей формации. Не парламент, не правительство и не администрация... Близкий круг друзей — вот система принятия решений. Когда-то, задолго до революции, был в Тбилиси «Институт свободы» — обычная, в сущности, НПО, успешно добывавшая гранты и объединявшая молодых интеллектуалов-либералов. Но оказалось, что в столкновении с соблазнами безраздельной власти система западнических принципов легко жертвует своей демократической составляющей. Авторитарные средства в полном соответствии с законами природы успешно заменяют романтическую цель. И Саакашвили уже ничего не может поделать с объективностью тех законов, по которым чиновничество готовится к реваншу, а проспект перепродается новым хозяевам. Очередной раунд укрепления правительственных редутов с транслируемыми по телевизору снятиями и назначениями мне переводил в маленьком ночном магазинчике старик хозяин, по виду которого было понятно, что кассовый аппарат счастья ему не принес. Перевод был вольным и сопровождался недобрыми комментариями: «Полномочий тебе мало… Слушай, зачем тебе полномочия? Буша будешь снимать? Путина?»

Это было два месяца назад, и на митинг оппозиции старик не собирался. Что-то подсказывает, что он все-таки спустя два месяца передумал.

Уволенные в запас оппозиции

На митинг пришли многие из тех, кто делал революцию, — так бывает. Но пришли на него разные люди.

Недовольных Саакашвили плодит сам — так тоже бывает. Но в создании некоторых таких категорий его упрекнуть трудно. Только уволенных из милиции 16 тысяч человек, и можно быть уверенными, что изрядная часть из них вместе с чадами, домочадцами и друзьями пришла на площадь. Несколько тысяч уволено из госаппарата. Десятки тысяч недовольны кассовыми аппаратами, запретами ходить по грибы — и в самом деле, зачем обкладывать налогом старушку, идущую в лес?

Вопрос только с виду этический, чем готовы воспользоваться оппозиционные трибуны. Вопрос в некотором смысле философский: как дозировать реформы? Особенно там, где иначе, кроме как в жанре ломания через колено, не получается. Налоговая реформа в Грузии повсеместно признается одной из самых впечатляющих и либеральных. Из 24 налогов осталось 8. То, что считается перегибами, — не перегибы. Это продолжение революции, это Саакашвили, для которого недотянуть с реформой так же чуждо природе, как и поделиться властью.

Но в том-то и беда, что никто не знает, где начинаются перегибы и где останавливается реформа. Этого не знают даже те, кто потоньше грузинского президента. Ни у кого другого то, что получилось у Саакашвили, не получилось бы. И он делает ошибки, которые его никто не заставляет делать.

С одной стороны, конечно, характер. Швыряется чернильницами и так далее. Но есть и кое-что объективнее. И митинг снова дарит нам несколько выразительных образов.

Не Пиночет

Бадри Патркацишвили (богатейший человек не только Грузии — его капиталы сделали бы честь и более развитой европейской стране) долго играл по правилам. Он честно финансировал и власть, и оппозицию, прекрасно понимая, что первое — это накладные расходы на спокойное существование, а второе даже не инвестиции в будущее, а просто политическая благотворительность. У него был оппозиционный телеканал, который из всей своей оппозиционности извлекал лишь право иногда и не по самым принципиальным вопросам не соглашаться с властью. В общем, демократия.

Конечно, в рамках такой демократии все происходило по договоренностям. Каждое слово Бадри имело цену, и каждая такая цена зависела от того, какое слово может сказать Бадри.

Но мы ведь имеем дело с тем стилем власти, в котором решения принимаются не в правительстве (премьер Зураб Ногаидели, талантливый финансист, так и выполняет функции министра финансов без особой инициативы), не в парламенте (а что сможет решить парламент, сшитый из нескольких рукавов партии власти), а в близком кругу людей, которым уже понравилось править так, как правят они. Началась фактическая реприватизация, против которой Саакашвили так долго держался, но законы авторитаризма берут свое. Там, где правит группа, ни перед кем не ответственная и никому не подконтрольная, она в конце концов перестает быть подконтрольной самому иерарху. Президент, поставивший своей священной целью прорыв Грузии, постепенно превращается в лидера этой группы — со всеми последствиями. Саакашвили — авторитарный и сильный властитель, но он не Пиночет и Пиночетом никогда не будет, как никогда не будет Грузия походить на Чили. Не говоря о том, что Чили случилось вообще только один раз в истории. И теперь можно спорить, что случилось раньше: отказали ли власти Бадри в концессионном договоре о грузинской железной дороге, или некоторые представители элиты сочли, что Бадри с властью недостаточно щедр. На самом деле все, скорее всего, случилось одновременно. Там, где решения принимаются так, как в Грузии и в России, у разных группировок, как известно, могут быть свои, совершенно разные представления о том, что, кому и как должно принадлежать. В общем, пока одна группа помогала Бадри овладеть под видом английской компании железной дорогой, другая изготовилась к атаке. Вторая победила. Концессия отменена.

Бадри пришлось защищаться, и, судя по тому, как он это делает, — а он человек достаточно взвешенный — ставки оказались куда как высоки.

А вы говорите — выборы.

Выборы сделаны

Выборы, кстати, уже можно считать состоявшимися. Оппозиция выдвинула единого кандидата, Левана Гачичиладзе, известного широкой публике не столько своей виноторговой фирмой GVS, сколько диалогом с Кахой Бендукидзе в парламенте:

Гачичиладзе (по-грузински). Вы обманываете народ!

Бендукидзе (по-русски). Да пошел ты на … !

Гачичиладзе (по-русски). Да это ты пошел на … !

Бендукидзе (по-грузински). А что это ты мне тыкаешь?

В общем, по-другому не бывает: если оппозиция выдвигает единого кандидата, серьезного человека там не жди. Выиграть все равно не получится, а давать возможность коллеге — сопернику по оппозиции нарастить за ее счет политический вес тоже никому не нужно. Словом, оппозиция проиграла выборы сразу, и в ее оправдание можно лишь заметить, что шансов выиграть у нее все равно не было.

Значит, у оппозиции только одна надежда: проиграть выборы и дальше расшатывать ситуацию. Это единственное, что она может сделать. И можно было бы задаться вопросом о том, выстоит ли Саакашвили, если в оппозиции на самом деле нашелся бы сколько-нибудь волевой и харизматичный человек. Готовый, к тому же, делать то же самое, что делает Саакашвили. И без перегибов. И без ссор с Россией на пустом месте.

Вижу, как смеются мои грузинские друзья. Даже те, кто ненавидит Саакашвили.