Директор-Инфо №21'2007
Директор-Инфо №21'2007
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор




.





 

Приглашение на Кавказ

Дмитрий Давыдов

Патимат Алиева, скромная служащая архива Ботлихской районной администрации, задавала на прямой линии с президентом свой вопрос третьей. И последней, хотя желающих было в избытке. «Я вот тоже хотела его кое о чем спросить», — призналась из-за стойки кафе женщина средних лет. И смущенно добавила: «Просто я в этот день себя плохо чувствовала, и потому не поехала». Спросить она его, впрочем, хотела о том, что делать с коррупцией, о чем спросили и без нее, но шанса запомниться стране у нее все равно было не больше, чем проникнуть в заветный автобус, который вез избранных счастливчиков к месту связи. К таковым из местных жителей были причислены только несколько учителей местной школы и сотрудники администрации, которым и было доверено два вопроса из трех (первым был полковник из военного городка). И Патимат Алиева пригласила президента в гости. «Вы, — сказала она, — были у нас восемь лет назад, когда здесь царила разруха, так приезжайте снова — посмотреть, как тут у нас все расцвело».

«И что бы вы показали президенту в ходе этой экскурсии?» — спросил я у нее. И она, словно продолжая прерванный разговор по прямой линии, стала перечислять: «Я бы показала ему, как у нас восстановили все разрушенные в 1999 году, во время нападения боевиков, села; показала, как идет к нам новая дорога, газ и вода, как появилась надежда в глазах людей, и, конечно, новенький военный городок, который расположился сразу за околицей Ботлиха».

Один из вопросов, кстати, касался как раз дороги, которую в Ботлих все никак не достроят. Да и вообще, у Патимат, как и у многих ботлихцев, не удостоившихся общения, кажется, осталось немало вопросов, для прямой линии явно не предназначавшихся.

Одни и без оружия

Восемь лет назад, в августе, незадолго до того, как премьер-министр Владимир Путин стал исполняющим обязанности российского президента, в Ботлихе началась война. Тогда только самые проницательные догадались, что это начало второй чеченской кампании. А тогда это называлось нападением Басаева на Дагестан, закончившимся гибелью десятков жителей Ботлиха и прилегающих к нему селений, одно из которых, Тандо, было разрушено почти целиком. Жители действительно получили компенсации, кто-то отстроился на новом месте, кто-то, как в Тандо, перебрался с обжитой веками вершины вниз всем селом, основав Новый Тандо, который и в самом деле не стыдно показать самому президенту.

Но заглянуть за витрину здесь можно, лишь слегка повернув голову. Кого не разрушили, те так и продолжают жить в том же стиле, в котором жили веками: латают старые крыши, по воду ходят за несколько километров, мечтают о газе, но, даже отстраивая новые дома, закладываются по привычке на дровяные печки. И сам Ботлих по-прежнему запыленная декорация для кино про старую советскую жизнь, в которой, впрочем, ничего не изменилось с тех пор, как «здесь остановилось войско» — именно так переводится название затерянного в горах селения, а чье именно войско и когда оно здесь остановилось, не помнят и самые седые старики. Все те же не мощенные узкие улицы, круто петляющие вверх, вдоль глухих стен приземистых глинобитных домов. «В этом доме жили мои бабушка и дедушка, и, наверняка, построили его еще до них», — сказал фотограф Шамиль, которого знает весь Ботлих, потому что Шамиль оформляет пропуска в военный городок. Военный городок Патимат Алиева не зря хотела показать президенту. Таких городков на свете, говорят, еще штук шесть. Может быть, семь.

В военном городке, как обещают, будет лучшая в Дагестане школа, и, глядя на ее вычищенный фасад с барельефами тех, чьи бюсты украшают Ленинскую библиотеку, в это легко верится. Здесь нет казарм — здесь общежития, в которых солдаты, набранные исключительно по контракту, живут по два-три человека, здесь современные дома с современными квартирами, уже обставленными мебелью, здесь больница — конечно, лучшая во всей округе, и детский садик, рестораны, магазины и даже стадион и центр отдыха с кегельбаном.

В общем, рядом с Ботлихом, со старческим безразличием дышащим своей вековой историей, в здоровом горном климате вырос настоящий элитный городок.

«И благодаря этому в Ботлих теперь проведут газ, воду и скоростную дорогу», — воодушевленно рассказывает мне Патимат Алиева. Она говорила с самим президентом, и я формулирую вопросы с крайней осторожностью. Ведь ботлихцы, узнав, что рядом с ними возведут такое элитно-фортификационное чудо, отнюдь не выражали восторга. Более того, как в романтические перестроечные времена, всем городом выходили на митинги протеста в те места, где кто-то уже успел посадить абрикосы, которые для Ботлиха — как хлеб для Кубани, а кто-то только готовился обжить эти десятки гектаров плодородной земли. «И только когда наш имам обратился к нам с просьбой отступиться, мы ушли — в слезах», — вспоминают ботлихцы, которые смирились. «А нет ли здесь некоторой двусмысленности: рядом с селом, в котором никогда не было водопровода и бюджет которого меньше тысячи рублей на человека, такое великолепие с фонтанами?» Патимат задумалась: «Да, вопрос есть. Но ведь, согласитесь, теперь в Ботлихе появятся деньги, ведь офицерам где-то надо будет их тратить, сами ботлихцы получат работу...»

Именно этими аргументами убеждали местных жителей уйти с этой земли. А другие резоны, вроде того, что это делается для того, чтобы не допустить нового басаевского похода, здесь не более убедительны, чем появившиеся позднее мотивы о возможной агрессии натовской Грузии, которая за горами. «В свете нынешней военно-политической ситуации...» — многозначительно, но словно проверяя мою идеологическую податливость, объясняет юный лейтенант из-под Твери, редактор будущей газеты военного городка. «Раньше в здешнем ауле даже «жигули» были роскошью, а теперь посмотрите, сколько в Ботлихе иномарок». Он, правда, признается, что сами военные в Ботлих выходят редко, добираются большей частью до микрорайона между городком и Ботлихом, в котором все и в самом деле изрядно подорожало. Наверху же, в самом селении, все по-прежнему, включая зарплаты в две-три тысячи рублей у учителей и вечную надежду на абрикосовый урожай, с которого можно выручить тысячу долларов за сезон.

По чьему-то негласному распоряжению дагестанцами военную бригаду укомплектовывать не будут. «Почему?» — спрашиваю замглавы ботлихской администрации. «А почему тогда, в 1999-м, нашим ополченцам, которых басаевцы расстреливали в упор, не давали оружие? Не доверяют».

Город для своих

По картинке в горах можно изучать всю политэкономию. Для трех тысяч контрактников и офицеров всего за три года построен город, первоначальная смета которого оценивалась в семь с половиной миллиардов рублей, и вот сегодня Счетная палата заинтересовалась, почему уже израсходовано 15 миллиардов. Рядом Ботлихский район, 50 тысяч человек, общий бюджет — 38 миллионов рублей. И еще для заметки: доходная часть бюджета всего Дагестана — около 30 миллиардов рублей. И это правда: если бы не городок, не видать ботлихцам ни коммуникаций, ни работы. Никто, впрочем, не говорит, что они получат очистные сооружения, и уж точно не будет никакого водопровода и тем более канализации. Строительство — для своих, а не для туземцев. «Все хорошо, — признался один офицер, — только зря в городок дагестанцев пустили». И, догадавшись, что даже с учетом гарантированной анонимности сказал что-то лишнее, смущенно добавил: «Ну, в смысле того, что строят они плохо».

И вот здесь начинаются особенности той экономики, в отношении которой надо преодолеть искушение назвать ее дагестанской. Никто, конечно, никогда не узнает, сколько точно стоила подпись бывшего главы ботлихской администрации под разрешением о выделении военным земли под строительство. Известно только, что поставил он ее втайне от всех, и по этому поводу даже ведется судебное дело, насчет перспектив которого никто иллюзий не питает. Патимат Алиева права: несколько сотен ботлихцев действительно получили работу. Но не это составляет счастье ботлихского и дагестанского чиновника, а возможность привлечения к строительству близких к ним фирм-подрядчиков. Зарегистрированы они, естественно, в изрядном отдалении от здешних мест. В связи с чем чудо-стройка отражается в местном бюджете только в графе подоходного налога, собираемость которого достигла почти четырех процентов, что, впрочем, делает район общедагестанским лидером по этой части.

Что же касается дороги, то лет пять назад она здесь была. Не то чтобы автобан, но «газели» и «жигули» проблем не знали. А вот на тяжелую строительную и военную технику, двинувшуюся сюда для продвижения цивилизации, она, конечно, рассчитана не была. Так что километров тридцать теперь приходится строить заново. Ну и заодно расширять — все для той же военной техники, понятно. Так что ботлихцы скоро получат еще один долгожданный подарок.

А вот городок, когда его окончательно построят, закроют так, что горная мышь не проползет. «А что вы хотели? Военный объект», — объясняет редактор-лейтенант. «Ну и чтобы местные не ходили?» — со всей возможной невинностью спрашиваю я, поглядывая на ботлихских мальчишек, резвящихся в аквапарке, и брезгливо посматривающий на них патруль. «Естественно!» — радуется моей проницательности лейтенант.

Стабильность от деда

Соблазнительно все это счесть колониальным синдромом, но что-то подсказывает: развернись подобное строительство где-нибудь в Сибири, отношение к местным соотечественникам было бы ненамного более уважительным. Но то, что происходит, происходит в Дагестане, и никакие заверения в исторической верности дагестанцев России не могут затушевать яркие проявления жанра «клиент/патрон» в условиях выстроенной в основном вертикали власти.

«Это же как в армии: командира части совершенно не интересует, что происходит в казарме и что творят деды. У него есть сержант, который может быть вором или маньяком-садистом, но если он обеспечивает порядок, то и все хорошо, — объясняет недавнюю политическую историю Дагестана известный в республике бизнесмен. — И кто подходил для этой функции лучше, чем Магомедали Магомедов?»

Магомедов, кудесник политического выживания, правивший Дагестаном так долго, что никто уже и не упомнит, когда его стали звать Дедом или, с сарказмом, Дедушкой, по части исполнения сержантской задачи ничего нового не придумал. В таком же режиме существовали все региональные владыки, вне зависимости от национального состава вверенной им территории. Но Магомедов нашел дополнительный аргумент, который в Москве знали назубок и забывали все претензии, едва Дед начинал его декламировать: я — единственный человек, который может обеспечить Дагестану стабильность. Рядом полыхала Чечня, и на этом фоне от руководителя дагестанского народа особой убедительности не требовалось. Москва продолжала жить ожиданием превращения Дагестана в Чечню, об опасности чего Магомедов напоминал непрестанно, и была ему чрезвычайно благодарна за то, что худшего не происходит.

Происходило, правда, другое. За неоценимую услугу по обеспечению стабильности Кремль не жалел ни кредитов, которые никто не собирался возвращать, ни дотаций, которые, бывало, достигали 90 процентов бюджета. Именно в те времена и родился анекдот о том, как дагестанский лидер в очередной раз просит денег у Кремля: «Мы же вам уже дали денег», — удивляется Кремль. «Так ведь народу тоже надо!»

Тогда в ходу был миф о том, что в Дагестане все национальные богатства распределены между многочисленными национальными лидерами (лакцы заведовали рыбой, аварцы — шерстью и так далее) и что убивают здесь за нарушения правил разделения труда. На самом деле убивали, устраивали мятежи и боролись за власть здесь всегда ради одного: близости того или иного клана к тем кабинетам, в которых распределяются дотации. И Дедовы слова были истинной правдой, и ни для кого не являлось секретом, что только Магомедов мог сохранять здоровую конкуренцию между основными кланами, распределяя должности и блага в соответствии с самым объективным критерием — суммами, которые носили в чемоданах.

Строго говоря, основной элемент исполнительной вертикали был выстроен уже тогда, и знающие люди уверяют: без отката в десять, двадцать, а иногда и больше процентов ни один из трансферов из Москвы не уходил, причем откат требовался вперед. Система функционировала безотказно, стабильность торжествовала, а что время от времени на главную махачкалинскую площадь выходили люди с оружием и даже захватывали резиденцию председателя Госсовета, так это были проблемы самого председателя, который с ними, впрочем, справлялся — он и в самом деле был сильным человеком. Правда, не единственным.

И даже бунт религиозных радикалов в Карамахи и Чабанмахи, случившийся в первую очередь из-за повсеместной брезгливости дагестанцев к своей власти, Магомедову удалось представить как угрозу стабильности, импортированную из Чечни и с Ближнего Востока. Впрочем, этот бунт, органично перешедший во вторжение Басаева в Ботлих и вторую чеченскую, как известно, был Кремлю очень кстати. Магомедов если и не заслужил благодарности, то как минимум был с удовольствием прощен.

А потом происходящее стало нестерпимым даже с точки зрения сержантского подхода. Происходящее в Дагестане начало компрометировать даже Москву, так долго верившую в то, что Дед — cиноним стабильности.

Тридцать процентов, и наличными

Вопрос был не просто в преемнике — нужно было определиться с тем, что вообще требуется от Дагестана. В эпоху вертикали власти модель черного ящика уже не проходила, нужна хоть какая-то управляемость и чтобы не так интенсивно поступали сообщения об очередном убийстве милиционера или покушении на чиновника, так живо напоминающие сводки из Чечни.

Собственно чеченский вариант не подходил. Во-первых, одного Кадырова Кремлю более чем достаточно. Во-вторых, кандидатов в местные кадыровы, в отличие от Чечни, в Дагестане под крылом Магомедова выросло столько и все они так искренне друг друга ненавидят, что любой сильный правитель стал бы сам по себе поводом к взаимному уничтожению. Предпочесть мэра Махачкалы Саида Амирова — значит обречь себя на наблюдение за тем, как он, даргинец, будет биться насмерть с аварцами, с пресловутым «Северным альянсом» — мэром Хасавюрта Сайгидпашой Умахановым и Сайгидом Муртазалиевым, которые, впрочем, и сами друг с другом не ладят, а есть еще и Гаджи Махачев, некогда тоже провозгласивший себя лидером аварского народа.

Справедливости ради надо сказать, что после многолетних трудов Деда Магомедова хорошего выбора у Кремля и не было. В целях оздоровления ситуации Москва предпочла вполне колониальный подход: выбрать наиболее слабого, наименее связанного с кланами и группировками. Таким два года назад стал бывший спикер Народного собрания Муху Алиев.

Выбор был хорош еще и тем, что на фоне всех возможных альтернатив Муху Алиев выглядел человеком почти незапятнанным, несмотря на долгое сотрудничество с прежним руководителем. Самые злые оппозиционные языки не могут припомнить Алиеву что-нибудь коррупционно-компрометирующее и вынуждены ограничиваться его братом, федеральным судьей, но — что поделаешь! — это Дагестан, в котором, как утверждают острословы, уже давно на «Салам-Алейкум!» отвечают: «Тридцать процентов, и наличными!».

Плохо в этом было только одно: как выяснилось, закостеневшая модель не демонтируется даже при самых благих намерениях. Это, впрочем, интересно не только для дагестанской модели.

Забыть Кейнса

Один из самых авторитетных дагестанских оппозиционеров Сулейман Уладиев относится к Муху Алиеву почти с сочувствием: «Он, возможно, поначалу и в самом деле пытался что-то исправить. Но что тут исправить? Люди те же, команды нет, сам он не берет, но то, что полагалось ему, теперь распределяется в окружении. И борьба с коррупцией оборачивается повышением коррупционных ставок. Стоило Муху сказать, что с коррупцией будут беспощадно бороться, снять кого-то из министров, так то, что раньше стоило двадцать тысяч, теперь стоит тридцать — за риск». «Вам, либералу, это может не понравиться, — предупреждает Ольга Цапиева, профессор-экономист, — но я вам процитирую Кейнса. “Возможны только два источника роста: вброс денег на потребление, которое стимулирует производство, и инвестиции — возможно, государственные”. Первое бессмысленно там, где ничего не производится, и в ближайшее время производиться не будет. А инвестор, понятно, в здравом уме сюда не пойдет». Один бизнесмен, которого я спросил, почему в таком благодатном краю нет мало-мальски пристойной сельхозпереработки, ответил: «Я как-то попытался взять кредит. Как раз на перерабатывающий завод. Сразу пришел прокурор и назвал свою долю. Я посчитал и понял: дешевле отказаться сейчас, потом будет хуже». Переработка, кстати, есть: свои воду и соки делают фирмы, подконтрольные Магомедову и бывшему генпрокурору. «И что ждет государственные инвестиции в таких условиях?» — уточнил я у Цапиевой насчет творческого наследия Кейнса, и она, грустно улыбнувшись, резюмировала: «Ну что может сделать Алиев? Ну, усилит Алиев собираемость налогов — так выше сорока процентов собственного вклада в бюджет Дагестан, доведенный до этого состояния, все равно не поднимется. А бюджетные дотации — источник дальнейшего разложения. Замкнутый круг». В итоге как грибы растут элитные дома, которыми застроено все пространство между Махачкалой и Каспийском, и бесчисленные заведения под условным названием «сауна» — символ дагестанской сексуальной революции.

Зато теперь разговаривать с дагестанскими чиновниками стало очень легко. Больше не надо мучиться над формулировкой провокационного вопроса, они теперь все говорят сами, вслед за Алиевым, словно пытаясь опередить оппозицию: да, коррупция у нас чудовищная. Да, монополизм власти. Да, кланы, и с этим надо беспощадно биться. На должность министра по делам национальностей в Дагестане и раньше было принято назначать людей почти либеральных, и нынешний министр, один из демократических трибунов времен перестройки Эдуард Уразаев почти не спорит: да, бюджет и дотации как разворовывались, так и разворовываются. Да, есть проблемы с кадрами, в связи с чем приходится тасовать старую колоду, но новые люди все-таки появляются. И еще министр Уразаев, сам в прошлом журналист, о тех, кто берется за автомат и уходит в горы, говорит без того надрыва, с которым было принято говорить о них при прежней власти.

И, как и борьба с коррупцией, такое отношение становится в дагестанской элите (как в оппозиционной, так и в интеллигентской и даже чиновничьей) явлением почти доминирующим.

Потому что и в горы в Дагестане уходят совершенно по-особенному. И совершенно особенные люди.

Ночной бой с тенью

Ясин Расулов считался гордостью дагестанской академической науки. Аспирант университетской кафедры религиоведения с блестящим знанием арабского и французского, специалист по Магрибу, постоянный автор либеральных дагестанских изданий, он уже должен был защищать диссертацию, но был обвинен в ваххабизме, ушел в горы и был убит. Абдузагир Мантаев, кандидат физико-математических наук. Обвинен в ваххабизме, ушел в горы, убит. Обоим было чуть за тридцать, оба приняли ислам, и никто в Дагестане не позволяет себе по этому поводу сделать обидные предположения о внезапно пошатнувшемся душевном здоровье.

А уходящий в ислам просто обречен быть заподозренным в ваххабизме, потому-то неофит волей-неволей обращается не к встроенному в вертикаль Духовному управлению мусульман, отстаивающему учение, постигнутое в советских духовных академиях, а к тем, кто в начале 1990-х свободу выезда использовал для религиозного образования в Турции, Сирии, Саудовской Аравии, Египте. «Если на то пошло, то я тоже ваххабит, — говорит Сулейман Уладиев. — Я тоже считаю, что привезенный такими людьми ислам куда более подлинный, чем тот, который считается у нас официальным». Те, кого называют исламистами, убили двоюродного брата Уладиева. «То есть я должен их ненавидеть и объявить им кровную месть. С другой стороны, милиционеры схватили моего племянника, который не знает, что делать с автоматом, но ушел из университета и стал читать Коран. Чудом его спас. Вот сами и судите — с кем я».

И Алиев провозглашает новый подход: хотите исламское государство — пожалуйста, проповедуйте, никто вам не мешает, но до тех пор, пока вы не возьметесь за оружие. Людей, готовых на это откликнуться, немало. В селении Губден, скажем, в часе езды от Махачкалы, именно так дело и обстоит. Население делится на три неравные части: сторонники официального ислама в меньшинстве; еще меньше тех, кто готов за альтернативное учение биться с автоматом в руках, и большая часть селян — приверженцы салафизма, как, несколько разобравшись в терминах, теперь в Дагестане стали называть ваххабизм. Однако руку, протянутую президентом, пожать просто не успевают: милицейские облавы, обыски и задержания с избиениями усиливают поток тех, кто теперь просто вынужден присоединиться к единоверцам, ушедшим в горы раньше.

В начале октября на улице Орджоникидзе в Махачкале провели спецоперацию: на первом этаже пятиэтажки милиция блокировала боевиков. «Это был ужас», — округляя глаза, рассказывают мальчишки из соседней квартиры, которых почему-то забыли эвакуировать и только чудом они выбрались в окно. Перестрелка продолжалась всю ночь, следы штурма мне показывает бабушка Патимат со второго этажа: три дыры в полу, через которые милиционеры пытались пробраться к боевикам, и стены, обстрелянные так, что картина боя становится подлинной загадкой: осажденным для этого нужно было по пояс высунуться в дыру в потолке. Осажденными и в результате яростного штурма убитыми были двое семнадцатилетних мальчишек (один из них, кстати, русский, принявший ислам), которые снимали здесь квартиру и всегда, как вспоминают соседи, вежливо здоровались. Может быть, действительно, боевики. Но, как замечают очевидцы, к утру оба трупа были холодными настолько, насколько может остыть тело за ночь, в связи с чем смысл беспощадного ночного боя становится не менее загадочным, чем дырки в полу бабушки Патимат.

«Милиция — это наша беда», — признает Уразаев, который, кстати, и не спешит записывать убитых мальчишек в боевики. Системно беду мне объясняет Гаджимурад Камалов, известный бизнесмен и владелец одной из самых популярных дагестанских газет: «А как может быть иначе? В милицию идут самые невежественные люди, Ленинкентская школа милиции выпускает бог знает кого, потому что поступить туда можно только за 8–10 тысяч долларов, а потом еще надо заплатить за устройство на работу. И это часть системы, которая не меняется и измениться не может».

С изменением закостеневшей модели ничего не получается, и большинство моих собеседников, включая даже некоторых чиновников, сходятся во мнении: Алиев отчаялся — если, конечно, и в самом деле поначалу на что-то рассчитывал. «Ему теперь остается только балансировать», — полагает Уладиев. А в воздухе, как выразился один осведомленный знакомый, разлит адреналин, у Амирова по-прежнему горят глаза, члены раздираемого «Северного Альянса» ждут возможности себя показать и не преминут ею воспользоваться, если надо будет выступить против исламистов. Ничего личного, просто надо явить силу. И все понимают, что романтические времена выхода на площадь безвозвратно ушли, и если сегодня Москва надумает высадить в Махачкале десант из генпрокуратуры, чтобы надеть наручники на кого-нибудь из знаменитых вожаков, уже никто не пойдет организовывать толпу в их защиту.

Памятник-цитата

Человека, близко знавшего Расулова и Мантаева, я спрашивал: «Понятно, ситуация безнадежная. Но они-то ведь, люди вполне западного толка, должны были понимать, что исламское государство тоже не лучший выход?» «Во-первых, — отвечал он, — исламское государство — это не обязательно Судан или Иран. Конечно, вопрос непростой, но вы должны понять степень их отчаяния. И очень многие готовы спрятаться в этих мечтах от путинского благополучия».

«Когда я видел, как дагестанцы защищают Дагестан и Россию, я полюбил их еще больше»… Плакат-цитата с портретом Путина на главной площади Махачкалы, кажется, не меньше памятника Ленину, эту площадь украшающего. Тезис об исторической верности дагестанцев России не обсуждается — просто потому, что не осмысливается. Конечно, в Ботлихе помнят, как сам президент приехал в их забытое богом селение, и этого достаточно для того, чтобы голосовать и за него, и за «Единую Россию». Но мой вопрос о более глубоких мотивах этой любви каждый раз повисал в воздухе. «А с чего вы вообще взяли, что его так у нас любят?» — уточняли бизнесмены, журналисты, оппозиционеры и даже один чиновник. «Не в том беда, что у нас мало денег, — объяснил знакомый, известный в республике журналист. — Наоборот, Москва их нам дает слишком много, покупая нашу элиту, — это ведь и есть колониальный стиль». И дело не только в дотациях — это, можно сказать, гроши. Есть труба Баку — Новороссийск, из которой можно откачивать нефть, и за нее спорят между собой аварцы из «Северного Альянса». Есть огромное пространство, ждущее своей застройки, и есть строительный проект для гигантского отмывания денег, под названием «Лазурный берег», продвигаемый мэром Махачкалы. Обычная, в общем, коммерция времен развитой вертикали власти, но дело происходит в Дагестане. «Ты был в Ботлихе, все видел: дагестанцы научились относиться к России просто как к дойной корове. Это не только стыдно, это еще и губительно для нас, но это так. И полноценными россиянами мы себя не ощущаем, сколько бы ни говорили о готовности защищать Россию».

Патимат Алиева тысячу раз права: президенту России действительно стоит приехать в Дагестан.