Директор-Инфо №16'2007
Директор-Инфо №16'2007
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Абхазский юбилей

Вадим Дубнов

Время лечит. За пятнадцать лет по обе враждующие стороны вырастает поколение, способное менее эмоционально смотреть на территориальные конфликты. Предпочитающее вести интриги, экономическую экспансию, переговоры, но только не войну. Тем более что на подходе — такой интригующий косовский прецедент.

Война, как это иногда случается, началась как бы и невзначай, как бы и не война вовсе, а обеспечение порядка на железной дороге. Вот до 14 августа этот беспорядок еще можно было терпеть, а потом уже ни в какую. Впрочем, точную эту дату, 14 августа 1992 года, сегодня помнят разве что в самой Абхазии и в самой Грузии. Да и то, возможно, не все.

Ведь прошло целых пятнадцать лет.

Или, по-другому: итак, прошло пятнадцать лет…

Песни о Родине

Абхазская война была не первой в этом ряду. 1992-й вообще был, к сожалению, щедр на подобные беды. В июне грянуло в Приднестровье, запомнился тот год и в Южной Осетии, и в Карабахе, где все формально началось немного раньше. С расстояния в пятнадцать лет мелочи и интриги уже незаметны, важным осталось лишь одно: все, что было до этого и что послужило импульсом для тогдашнего сепаратистского резонанса, — история ушедшая. Все, что было после, — та история, в которой приходится жить, напоминанием чему служит невесть откуда, словно к юбилею, прилетевшая в грузинское село ракета.

Впрочем, у каждой войны своя история, и эта история делится на две части. Одна — последняя страница истории СССР. Тогда многим казалось, что явление, собирательным образом которого можно считать Абхазию, всего лишь агония рухнувшей державы, и в соответствии с этим к нему и следует относиться. Тем более что поначалу так оно, действительно, и было. За каждым сепаратистским режимом маячили знакомые московские фигуры, и не только в погонах. Это была сознательная интрига в борьбе и с нарождающейся ельцинской Россией, и за сохранение сверхдержавного пространства. Интрига основывалась на поощрении сепаратистских усилий всех без исключения автономий. И не было, пожалуй, в советском устройстве столь мощной мины, которая могла бы так гарантированно взорвать все надежды. И впору было радоваться, что эта батальная география не расширилась за счет Крыма и говорящей по-русски северо-западной Эстонии. Да и сами эти режимы не скрывали того, что являются прямым продолжением советской партноменклатуры. За исключением, может быть, Карабаха, но и тамошние лидеры впоследствии вполголоса признавали, что не без выгоды для себя позволяли себя использовать.

Своя, то есть вполне объективная, часть истории абхазской войны частично напоминает все сюжеты, условно датируемые 1992 годом. Мифы взаимной ненависти становятся движущей силой. Особенно в том случае, если долго сдерживаются прессом интернациональной сверхдержавы.

Нельзя сказать, что между абхазцами и грузинами пролегала такая же история ненависти, что между армянами и азербайджанцами или ингушами и осетинами. В первом случае конфликт, зревший веками, вырвался наружу не без помощи Москвы, полагавшей, что лучше резня армян в Баку, чем приход к власти в том же Баку азербайджанского народного фронта. Было это еще в 1990-м. Карабах уже заявил о своей готовности воевать, но за всем этим был и армянский геноцид 1915 года, и многолетняя бытовая нелюбовь, преодолению которой не помешали ни десятки тысяч армян, считавших и по сей день считающих своей родиной Баку, ни межнациональные браки, которые отнюдь не были чем-то из ряда вон выходящим.

Механизм ненависти раскручивается мгновенно, к толпам протестующих мгновенно подключаются историки, легко находящие свидетельства и доказательства того, что именно их народ миллионами лет жил на этой земле, а народ-оппонент либо агрессор, либо гость, которому дали обжиться. Все было именно так и в Карабахе, и в зоне Пригородного района, где сошлись осетины и ингуши. Здесь к взаимным мифам глубокой истории добавлялись времена депортации 1944 года, когда на землях выселенных ингушей появились осетинские села. Вдобавок, в первой демократической эйфории российская власть приняла закон о территориальной реабилитации. Что, конечно, было совершенно справедливо. Но справедливость редко является достоинством истории, особенно если шрамы не зажили, а справедливость не подкреплена ничем организационным и тем более финансовым.

Так было в Косово, которое своей исторической родиной считают и сербы, и албанцы, и где еще задолго до резни каждая сторона была готова поделиться и историческими свидетельствами, и свидетельствами того, что первым начал тот, кто завтра станет врагом.

Второе поколение

А в Абхазии, между тем, всего этого не было. То есть, конечно, Сахаров был прав: Грузия и до Гамсахурдиа полагала себя маленькой империей, которая в этническом своем устройстве не слишком отличалась от империи большой, частью которой она так долго была. Можно рассуждать о роли личности в истории и предполагать, что, не победи Гамсахурдиа (а стало быть, не разгони в апреле 1989-го российская армия тбилисский митинг, после которого победить мог только Гамсахурдиа), может быть, и не было бы потом ни Абхазии, ни Южной Осетии. Правда, справедливости ради надо заметить, что Абхазия случилась уже тогда, когда Гамсахурдиа был свергнут и формально правил уже приглашенный Шеварднадзе.

И так соблазнительно присоединиться к хору клеймящих последнего советского министра иностранных дел.

И снова ошибиться, преувеличив эту самую роль личности. И в этой ошибке очень выразительно просматривается вся тогдашняя грузинская ситуация.

Гамсахурдиа в Грузии, азербайджанский народный фронт в Баку — все это типичные случаи первых постсоветских успехов тех, кто мог бы считаться оппозицией, если бы пришел к власти путем всенародных выборов. Строго говоря, таким путем пришли народные фронты или структуры, выполнявшие их функции, в Балтии, на Украине, в Армении. Может быть, только Армении частично повезло: здесь к власти пришли люди, искренне полагавшие спасением либеральную реформу. К тому же в Армении не было такого раздражителя, как национальный вопрос. А в Балтии просто не было другого выхода, хотя и здесь отнюдь не сразу у власти оказались люди, понимающие цену истинному либерализму.

Во всех прочих случаях новая власть, считавшаяся демократической лишь по факту свержения советской власти, вынуждена была самоутверждаться. Само понятие Народного фронта предполагало существование в пределах одного кабинета людей, которых объединяло лишь антикоммунистическое и антисоветское восприятие. Этого было достаточно для того, чтобы избавится от империи, но это совершенно противоречило идеям продуманной стратегии построения нового государства. Так вообще бывает почти всегда на заре новой независимости, под какими бы флагами она ни провозглашалась. Как правило, очень редко сразу приходят люди, способные на это. По сути, кроме Вацлава Гавела, никого и не вспомнить. Как правило, к реформам приступает в лучшем случае второе поколение тех, кто сверг старую власть, и почти никогда это поколение уже не выступает, как вчерашний Народный фронт.

Но это там, где до этого второго поколения удается цивилизованно дожить. Ни в Грузии, ни в Азербайджане этого не удалось. Власть Эльчибея пала, уступив место Гейдару Алиеву — со всеми последствиями для дальнейшей демократии. А в Грузии получилось еще хуже. Звиад Гамсахурдиа словно вознамерился довести до логической крайности, до выразительности любого утрирования все присущие моменту закономерности.

Три источника войны

Власть Гамсахурдиа — выразительное единство сразу нескольких принципиальных моментов. Во-первых, он сам искренне был убежден, что после десятилетий подневольности Грузия имеет право на реализацию всех своих самостоятельных помыслов, среди которых немалое место занимали обыкновенные национальные комплексы, которым Гамсахурдиа был подвержен со всей страстью. Первое и главное: Грузия теперь может вести себя, как та самая империя, копией которой в этническом смысле она и была, только со всей откровенностью. Говорят, Гамсахурдиа не любил СССР. Возможно, но в основе он был обыкновенным грузинским шовинистом, не любившим никого — ни абхазцев, ни осетин, ни русских, ни евреев, ни греков. Такое бывает, и такие люди к власти приходили повсеместно, потому что желанной первой антитезой лицемерному советскому интернационализму стал местный национализм — от мягкого и цивилизованного варианта вроде литовского Ландсбергиса до крутых разновидностей типа хорватского лидера Франьо Туджмана, не дожившего до заслуженного приговора Гаагского суда, и Звиада Гамсахурдиа.

Второе необходимое условие — запрос масс. В Грузии этот запрос при Гамсахурдиа получил достойный ответ, потому что интеллигенция, часть которой находит в себе силы противостоять наступающим веяниям, к массам не относится. Блистательный Тбилиси при Гамсахурдиа стал городом грузинской деревни, а деревня, как известно, это и есть питательная база национализма. Те, кто составлял цвет интеллектуальной Грузии, уже предпочитали не выходить, как прежде, прогуляться по проспекту Руставели, который быстро захватили крепкие ребята в тренировочных «адидасах» местного пошива. Любая самоутверждающаяся власть безошибочно начинает с определения и усиления своей социальной базы. В Грузии эта база, увы, выглядела именно так.

И наконец, третье условие: не было для распадающейся сверхдержавы лучшего персонажа для демонстрации прелестей независимости, чем Гамсахурдиа. Он делал настолько много для того, чтобы последовавшая грузинская катастрофа стала неминуемой, что и по сей день многие грузины почти уверены: а вы не знаете, что он был агентом КГБ?

И катастрофа разразилась в жанре зловещей пародии на бандитские разборки.

Игра Шеварднадзе

Для сплочения нации перед лицом конкурентов оставалась только маленькая победоносная война. В то, что такая война может быть победоносной, в то время еще многие верили. А конкуренты были под стать самому Гамсахурдиа и в полном соответствии с героизацией разбойников в грузинском эпосе. Такие разбойники со своими армиями разодрали Грузию на маленькие криминальные царства, а в самом Тбилиси царил и вовсе полный бандитский беспредел. Местные армии договаривались между собой, и надежды на то, что все они объединятся в деле усмирения Южной Осетии, не оправдались. То есть разношерстное воинство одним своим видом порождало у цхинвальцев уверенность в том, что независимость от таких разбойников — дело вполне реальное, а на подступах к югоосетинской столице в батальном плане были представлены практически все имевшиеся криминальные армии. Но и провал в Южной Осетии частично сработал на сплочение их всех против Гамсахурдиа, и после частичного разрушения Тбилиси Грузия новый 1992 год встретила без Гамсахурдиа.

Теми, кто его сверг и кто по своей интеллектуально-политической сути от него отличался не слишком, урок, между тем, был извлечен. Они, вчерашний художник и авторитет Тенгиз Китовани, знаменитый вор в законе и театральный режиссер Джаба Иоселиани, прекрасно понимали, что с ними никто в приличном обществе разговаривать не станет, а без помощи мира не прожить, и в качестве лица новой грузинской власти был приглашен Шеварднадзе.

Зачем он согласился — это тот вопрос, который не дает покоя тем, кому небезразлична грузинская история.

Непомерное честолюбие, жажда власти, тем более что в Москве он уже был фигурой без перспектив? Возможно. Но, наверное, и без толики идеализма здесь не обошлось, и эта толика стоит дорогого, особенно при вдумчивом взгляде на то, что случилось потом.

К моменту появления Шеварднадзе на грузинской политической сцене Южная Осетия уже была фактически потеряна. И в условиях повсеместного пожара сопротивляться планам заклятых союзников запалить Абхазию, конечно, было можно. Тем более что Шеварднадзе прекрасно понимал всю гибельность этого начинания. Но это означало вступить в схватку со своими оппонентами до того, как политический вес самого Шеварднадзе окажется достаточным. Фальстарта он допустить не мог. К тому же, возможно, он догадывался, что абхазская кампания в достаточной мере обескровит его соперников.

Словом, в этой ситуации Шеварднадзе вынужден был своим именем освятить повод для сегодняшнего пятнадцатилетнего юбилея.

Дальнейшее известно: успехи неведомо откуда взявшейся абхазской авиации, позорное бегство грузинского воинства, незаживающая, как утверждается, рана.

Итак, прошло пятнадцать лет.

Беженцы никогда не возвращаются

Почему-то никто не обращает внимания на то, что Михаил Саакашвили, вроде бы провозгласивший священным все, что касается Абхазии, едва ли не первым делом разогнал абхазских беженцев, поселившихся после войны в интуристовской тбилисской гостинице «Иверия», а саму гостиницу, символ бережной заботы Грузии о беженцах, просто снес. А правительство Абхазии в изгнании, состоявшее из самых агрессивных представителей бывшего грузинского большинства в Абхазии, просто упразднил. Основав, конечно, новое, которое поселил в Кодорском ущелье, единственной части Абхазии, над которой Сухуми так и не получил контроля. Но это совсем другая история.

После войны все пошло в соответствии с законами, общими для всех подобных ситуаций. И эти законы спустя пятнадцать лет можно вполне четко сформулировать, в чем и заключается историческая ценность этих пятнадцати лет.

Закон номер один, многократно проверенный: беженцы никогда не возвращаются. Им некуда возвращаться: их там никто не ждет, их дома заняты или разрушены. Их возвращение — страшное видение всех, кто занят урегулированием: это новый виток вражды, что можно изучать в Северной Осетии, куда беженцы-ингуши частично попытались вернуться.

Но дело не только в беженцах. Дело в том, что им нет места и на исторической родине. То есть сначала они окружены заботой: они — несчастные соотечественники и жертвы разбоя национальных врагов. Они — символ. Но символ требует не митинга, а денег и заботы. Работы. Жилья. А всего этого нет и для тех, кто беженцем никогда не был. Между соотечественниками пролегает тень первого непонимания.

Беженцы — зона криминального риска. Они обездолены и готовы на все. Проходит время, и в Баку мне вполголоса скажут: вот бы этих армянских азербайджанцев отправить обратно, а сюда — наших армян. Примерно то же я услышу во Владикавказе: вот бы наших ингушей сюда, а кударцев, южных осетин, тоже беженцев, — обратно.

В отношении к беженцам — часть отношения к войне. Несколько лет назад, еще при Шеварднадзе, грузинские социологи показывали мне список проблем, которые грузины считали насущными. Абхазия затерялась где-то во втором десятке. «Грузины смирились с тем, что Абхазия потеряна?» — спрашивал я. «Есть дела гораздо важнее. Про Абхазию просто некогда думать. Пока кто-то вдруг не поставит вопрос снова».

Саакашвили поставил этот вопрос. И после возвращенной Аджарии наиболее романтичные поверили, что теперь, действительно, черед за Сухуми. И Саакашвили их в этом не разубеждал.

По Абхазии можно изучать уроки поствоенного бытия в бывшей метрополии.

Дуализм с человеческим лицом

Главное — двойственность восприятия проблемы на любом уровне. Народ, особенно взращенный в имперском духе, готов со всей искренностью заверять, что никогда не смирится с потерей пяди своей земли. С другой стороны, он уже пятнадцать лет живет без этой пяди, и ничего страшного не происходит, а когда прессуют беженцев, он даже тихо радуется.

То же самое происходит на уровне власти. Люди, близкие к Саакашвили, признают: он не так глуп, чтобы верить в возвращение Абхазии. Он все понимает. Но вот к власти в Абхазии приходят вполне здравые силы. Не просто здравые, а, можно сказать, те, с которыми до этого шли конструктивные переговоры. «С кем посоветуете побеседовать в Сухуми?» — спрашивал я у знакомых в администрации Саакашвили. Мне были названы фамилии, которые в то время еще мало кто знал, но спустя несколько лет их обладатели займут самые высокие кресла в Сухуми. Вскоре после победы на президентских выборах Сергей Багапш послал в Тбилиси сигнал: мы можем для виду и для своих народов продолжать полемику в былом жестком стиле, но никто не мешает нам при этом работать над принципиальными вещами — гуманитарным обменом, укреплением культурных и политических связей. Даже над беспрепятственным пересечением границы. В общем, что нам упираться в статус, давайте лучше думать о том, чтобы жить рядом и по-человечески, тем более что по-настоящему отягощающей история грузин и абхазцев не является. Коллеги из грузинской власти тогда с нетерпением ждали и надеялись на то, что Саакашвили сделает шаг навстречу. Нет, не сделал. «Почему?» «Потому что, даже при всем своем объективном понимании, он не может отказаться от мечты войти в историю как человек, который вернул Грузии Абхазию».

Двойственность. Которая на самом деле уже ни на что не влияет.

Основы военной антидемократии

Потому что крайне важно то, что происходит по другую сторону вчерашней линии фронта.

Законы сепаратистского развития оказались примерно схожими и для Абхазии, и для Косово, и даже для Чечни. Сначала — непреложное: мятежный порыв, победа, романтические надежды и начинающиеся на следующий день перестрелки между самими победителями. И, как результат, превращение в государство-гарнизон, со всеми особенностями казарменной жизни для населения и бонусами для коменданта. Изменение этого положения вещей гибельно для нового властителя, и Басаев, скажем, ради сохранения необходимости в себе как в полководце, провоцировал новую войну. Так происходит в Южной Осетии и по сей день, притом что ничего не мешает южным осетинам и грузинам жить рядом и в мире. Что они и делают в промежутках между обострениями. Которые им время от времени устраивают их власти. Южная Осетия так и осталась гарнизоном; при попытке отнять у него криминальные возможности Цхинвали взбунтовался так, словно речь и в самом деле шла о грузинской агрессии. Объективная ситуация складывается так, что никаких иных выгодных продолжений у президента Южной Осетии Эдуарда Кокойты, кроме военных, нет. Цхинвальскому режиму, с засильем военных и спецслужб, в отсутствие войны остается только одно: включение в российскую вертикаль власти, которой он, впрочем, тоже совершенно не нужен.

Так было в Карабахе, где не всенародно избранный президент, а вчерашние генералы были подлинной властью, и ни один бензовоз не мог пройти через республику без их ведома. Но Карабах нашел в себе силы к самоочищению. Оказалось, что там, где все надо начинать с нуля, не надо убеждать вверенное население в ценности демократии. Пережившие войну и власть коррумпированных победителей, они становятся мощнейшей поддержкой тем, кто пытается установить более или менее цивилизованные правила игры. И нет ничего удивительного в том, как легко оказался в тюрьме всесильный, казалось бы, властитель Карабаха, молодой генерал Самвел Бабаян. А президент Аркадий Гукасян смог сделать все так, что не страшно было уже отказываться от претензии на третий срок.

Так было в Косово, но там, возможно, только помощь всего мира позволила косоварам избавиться от криминальной власти военных (большей частью вчерашних налетчиков) — и уже за это можно этому миру сказать спасибо.

Так, наконец, было в Абхазии, выборы в которой Москва сочла возможным организовать уже по российским сценариям. И когда это провалилось, стал очевиден еще один закон.

Счастливчики стучатся в двери

При всех сходствах и при всей объективности законов сепаратизма, есть развилка, которую одни, пусть с грехом пополам, проходят, а другие нет. Абхазия и Карабах прошли. И пусть Армения самым недвусмысленным образом участвует в выборах карабахского президента, пусть Сухуми при каждом удобном случае напоминает о своей мечте быть навеки с Россией — даже в условиях формального несуществования сепаратистский режим может стать более или менее состоявшимся и даже сравнительно демократическим государством.

И даже без помощи ОБСЕ, ООН и натовского контингента. Тем самым доказав, что привычный жанр политического ландшафта принципиально изменился.

Конечно, выжить в одиночку не может никто. Но про наиболее удачливых уже можно сказать почти наверняка: Карабах больше никогда не будет Азербайджаном точно так же, как Косово — Сербией, а Абхазия — Грузией. Ни под каким видом. Дело даже не в остаточной ненависти. Она как раз постепенно проходит, азербайджанцы безбоязненно посещают Карабах, и митингов протеста в Карабахе не наблюдается. В Грузии совершенно спокойно разрабатывают совместные сценарии фестиваля грузинского кино в Сухуми и даже готовят издания сборников современной абхазской поэзии. Так что скорее наоборот: в условиях утихающей (то есть не разжигаемой специально) ненависти растет поколение (ведь прошло пятнадцать лет) тех, кто об этой ненависти знает только по рассказам. Но для них былая административно-территориальная принадлежность такая же история, каковой для юного латыша станет случайно уцелевший серпасто-молоткастый паспорт отца. С чего вдруг это поколение соберется под власть государства, которое оно искренне и без запальчивости считает соседним?

И счастливчики стучатся в двери мира признанных и равноправных. Места им там по-прежнему не находится, даже самым везучим косоварам приходится продираться через корневую систему вестфальского мироустройства и причуды национального самосознания бывшей сербской метрополии. Она, впрочем, дает понять, что ее готовность к новой реальности — вопрос времени, пусть и очень продолжительного, и грамотной торговли, пусть и чрезвычайно взыскательной. По итогам этой торговли, возможно, извлекут соответствующий опыт Азербайджан и Грузия. Речь идет о странах, которые еще очень долго будут путаться в дебрях своего самоутверждения. Но общая инерция рано или поздно выведет их к своей развилке: либо жить в одиночестве в уходящей реальности, либо со всей возможной выгодой инвестировать в свое будущее то, что им и так не принадлежит. И, надо полагать, раздумывать на этой развилке они будут не слишком долго. По историческим меркам, естественно. То есть, возможно, десятилетиями.

Прецедент для Москвы

И вопрос в том, как к этим изменениям кто приспособится.

За минувшие пятнадцать лет Москва так и не ответила себе на вопрос, ради каких родственных чувств ей далась Абхазия. Право же, не для того, чтобы Абхазия стала частью Олимпиады в Сочи, — с этой точки зрения Абхазия только мешает. А вдруг случится какое-нибудь обострение в Галльском районе, в котором грузинские партизаны-налетчики со времен Гамсахурдиа никому не подчиняются? Или даже без обострения. Любое упоминание Абхазии в качестве экономического агента Олимпиады будет автоматом вызывать отповедь Тбилиси, которая немедленно ляжет в копилку вопросов, которые мир будет нам задавать. И наконец, что делать с границей которая пролегает по реке Псоу с формально независимым, то есть с другим, государством. Закрывать? Причем ведь не на две недели, не на месяц.

Ответ на вопрос «зачем» был дан с ходу, не задумываясь, еще тогда, в полном сиюминутном соответствии с особенностями 1992 года. С тех пор во всех непризнанных республиках сменилась власть, причем в ряде случаев совсем не так, как хотелось бы Кремлю. Сменилась власть во всех бывших метрополиях, и они от этого ближе, мягко говоря, Москве не стали. Тогда, в 1992-м, благодаря впечатляющим успехам абхазской авиации Грузия согласилась вступить в СНГ. И хотя к успехам Содружества это согласие ровным счетом ничего не добавило, однако в том нажиме по крайней мере имелась хоть незатейливая, но логика. В начале текущего тысячелетия, то есть на заре нынешней кремлевской генерации, казалось бы, стало обнаруживаться понимание того, что былые резоны обходятся слишком дорого. И даже в сухумских кулуарах с некоторой тревогой обсуждали: что будет, если Москва и в самом деле уйдет?

И Москва действительно об этом задумывалась, в чем признаются некоторые люди, причастные к деланию политики в то время.

А потом все снова вернулось на круги своя. Даже ракета, падающая на грузинское село, вне зависимости от того, как это случилось, подрывает позиции именно России — это называется репутацией. И любой конфликт будет выигрышем Саакашвили — по той же, репутационной, причине.

И снова можно не замечать, что за время СНГ коллеги по Содружеству филигранно научились одному приему: потакать нашим мечтам о величии — с извлечением непосредственной выгоды для себя. Как наследник Туркменбаши, который с удовольствием рассказывал о роли России в мире и о ценности российского газопроводного предложения только ради того, чтобы завтра поднять цену вопроса в обсуждении западного варианта газопровода.

История любит символические совпадения. К пятнадцатилетию абхазской войны в решающую стадию вступает косовское урегулирование. Все случится позже, где-то к концу года, после того как в Косово пройдут выборы и тема провозглашения независимости в одностороннем порядке перейдет в практическую плоскость. И наше влияние будет еще ниже, чем сейчас, после того как Москва сделала все для срыва плана Ахтисаари. Ведь это было очень выразительно: требование признать вариант Ахтисаари прецедентом для Абхазии было где-то логично. Но логика была сорвана угрозой заветировать его в Совбезе ООН, то есть сделать все, дабы никакого прецедента не случилось вовсе. Так или иначе, Абхазия хорошо ли, плохо ли, пусть скорее плохо, но как государство уже состоялась. Пусть и непризнанное государство, и без своего флага перед зданием ООН. Абхазия уже не будет Грузией и уже привыкла к мысли о том, что не будет Россией. И уже показала, что с чудовищным трудом, но может существовать самостоятельно. И лучше под эгидой ОБСЕ, как Косово, чем с российскими миротворцами, чего с некоторых пор в Сухуми особенно и не пытаются скрыть. Зачем Абхазия ей нужна, Москва по сей день так и не определила, но такая независимая Абхазия для нее ничуть не лучше, чем в составе Грузии — на последнюю давить все равно уже будет невозможно. В общем, в Москве догадались, что за прошедшие пятнадцать лет Абхазия к косовскому прецеденту подготовилась гораздо лучше.