Директор-Инфо №18'2006
Директор-Инфо №18'2006
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Война, которой никто не хочет

Вадим Дубнов

Новости из Тбилиси давно укладываются в два формата: боевые сводки и дипломатический скандал. К ним уже привыкаешь...

Если представить себе человека, который впервые в жизни услышал о Грузии только в репортажах из грузинского парламента, он бы наверняка решил, что эта страна либо уже воюет, либо завтра с самого раннего утра двинет войска для крупнейшей в своей истории победоносной операции: план разработан, резервисты мобилизованы, народ сплочен и отступать больше некуда. На войне как на войне, с кем бы она ни велась, пусть хоть и с самой Россией.

Casus belli более чем очевиден. Когда и где в последний раз обстреливались вертолеты с высшими государственными чиновниками, уже не припомнить, а о том, что перед этим был еще обстрелян вертолет с самим грузинским президентом, Грузия уже заявила.

Словом, война в Южной Осетии уже кажется неизбежной. Столь же неизбежным следствием становится в этом случае война в Абхазии. С гор в Сухуми спускаются ополченцы с российского Северного Кавказа, в Цхинвали двинутся тысячи осетин из российской Северной Осетии. Российские миротворцы, расположенные в Абхазии и Южной Осетии, превращаются в воюющую сторону, к ним на помощь подтягиваются корпуса Северо-Кавказского округа. Апокалипсис.

Если завтра война

Картина этого апокалипсиса выглядит чрезвычайно убедительно еще и оттого, что аналогичные артподготовки проводятся в этих краях с завидной регулярностью. По большому счету, нынешнее противостояние в Южной Осетии не что иное, как продолжение непогашенной вспышки позапрошлогодней давности, когда война казалась столь же неминуемой.

Все тогда началось словно случайно. Грузия установила на дороге из Южной Осетии таможенный пост, что фактически стало экономической блокадой Цхинвали, потому что никакой иной экономики, кроме контрабанды из России на весь Южный Кавказ по проходящей через Южную Осетию трассе, здесь не было и явно не намечается. В ответ Цхинвали призвал на помощь российских миротворцев, которым ничего не оставалось, как признать экономическую подоплеку глубоко политической. Взаимные обстрелы едва не переросли в широкомасштабное столкновение, от которого, казалось бы, спасло чудо и цепь счастливых случайностей. Словом, войны не случилось, но все договоренности 1992 года, все принципы существования трехсторонней контрольной комиссии пошли прахом — на них уже никто не обращал внимания точно так же, как и на присутствие в зоне конфликта вооруженных людей с обеих сторон, что соглашениями решительно запрещалось.

Логическим продолжением стало обострение в Абхазии. Здесь на языке национально-освободительной войны с новой силой заговорили сразу, едва президентом стал Саакашвили, а на фоне того, что происходило в Южной Осетии, принцип если завтра война стал и вовсе основополагающим. В соответствии с логикой, отстаиваемой и Сухуми, и Цхинвали, и Москвой, все и в самом деле очень просто. Тбилиси, который не в состоянии предложить своим гражданам ничего утешительного с точки зрения экономики, занялся решительным пиаром на тему возрождения великой и, стало быть, неделимой и воссоединенной Грузии. Сначала продолжение розовой революции в Аджарии, потом со всей исторической обреченностью должны были начаться походы в Сухуми и Цхинвали.

Сванская башня

За месяц до нынешнего обострения в Южной Осетии точно так же ждали войны в Абхазии. Как были уверены в Москве и в Сухуми, мятеж сванского полковника Эмзара Квициани был лишь поводом для того, чтобы, разобравшись с ним в верхней, сванской, части Кодорского ущелья, грузинская армия спустилась вниз, в нижнюю, то есть в абхазскую.

На самом деле Михаил Саакашвили не впервые выдвинул свои боевые отряды в горную область Грузии Сванетию. Еще в первые месяцы своего президентства, когда мир в первый раз с тревогой ожидал реванша молодого и энергичного победителя в Абхазии и Южной Осетии, Тбилиси провел не очень замеченную и молниеносную операцию в горах затерянной и забытой грузинской провинции, которой самым феодальным образом руководила семья некоего Омехи Апрасидзе. Отца и его сыновей называли криминальными авторитетами, но это было скорее для ясности, для чужих, неспособных почувствовать аромат истинного грузинского средневековья, самым заповедным образом сохранившийся в сванских горах. В этих краях никогда не было ничьей власти, кроме нескольких таких семей, наводивших ужас на пришельцев и внушавших уважение своим.

А уже потом была Аджария. А после Аджарии все снова принялись ждать военного похода в Абхазию и Южную Осетию.

Между тем, при всех своих воинственных заявлениях, Саакашвили прекрасно понимает, сколь самоубийственным было бы для него подобное начинание. Собственно говоря, Запад так приветствовал приход Саакашвили на смену Шеварднадзе отнюдь не для того, чтобы на Южном Кавказе вспыхнула одна из законсервированных горячих точек. Вопреки уверениям российских геополитиков, Запад вовсе не так уж и взволнован сохранением российского военного присутствия в этих местах. То есть эта озабоченность является вторичным следствием совсем другого пожелания: главным для Запада, в первую очередь для американцев, является хоть какая-то стабильность, и ее он намерен добиваться любой ценой. Исходя из этого главного мотива, Запад и предъявляет Тбилиси (равно как и Баку, и Еревану) совершенно конкретное требование: решайте свои территориальные проблемы как хотите, но — без войны. Переговоры ни к чему не приводят ни в Карабахе, ни в Абхазии, но этот замороженный мир вполне устраивает всех. Поэтому и Брюссель, и Вашингтон довольно спокойно смотрят на особенности демократического устройства в кавказских странах. Конечно, было бы очень неплохо, если бы внутриполитическая стабильность в этих странах достигалась технологиями традиционной демократии, но реальность неумолима и стабильность превыше всего.

Строго говоря, по степени внутренней демократии Грузия при Шеварднадзе не слишком уступала Грузии Саакашвили. Более того, молодой президент не скрывает, сколь симпатичен ему стиль власти российского коллеги, он явно готов взять на вооружение все методики Москвы по построению вертикали власти, которому нисколько, оказывается, не мешают либеральные лозунги революции. Одним словом, постреволюционная Грузия по желанию выстроить российско-белорусскую модель власти оказалась куда более откровенной, чем дореволюционная Грузия Шеварднадзе. И это уже ни для кого не является секретом.

Но есть свой секрет и у самой революции. Даже при том неслыханном рейтинге, с которым Саакашвили побеждал на всех постреволюционных грузинских выборах, при всем внешнем сходстве с российской ситуацией, Саакашвили не выстроил вожделенную систему и уже, кажется, понял, что не выстроит. Пусть оппозиция смехотворна, а в парламенте заправляет партия власти, которая здесь называется Единым национальным движением (в грузинском политическом просторечии — нацисты). Борьба за власть в Грузии идет не в российском жанре противостояния одной кремлевской башни с другой, а, при всей кавказской причудливости, между разными политическими силами, которые даже в рамках партии власти принципиально друг от друга отличаются. И если какой-нибудь высокопоставленный чиновник уходит из власти, то он переходит не в другой властный клан, а в реальную, пусть и слабую, оппозицию. Так было с Саломе Зурабишвили, которая, покинув пост главы МИДа, основала свою партию либерально-западнического свойства, так же случилось и Георгием Хаиндравой, уволенным министром по урегулированию конфликтов, примкнувшим к оппозиционным республиканцам. Жизнь в оппозиции в Грузии, в отличие от России, не является прологом к политической смерти.

Конец бартера

Как кулуарно отмечали в годы правления Шеварднадзе, Запад устал от Белого лиса. Инерция его демократического имиджа постепенно угасала, а государственное устройство Грузии становилось все печальнее по мере того, как утверждался негласный бартер Шеварднадзе с политической, региональной и бизнес-элитой: он не вмешивался в их дела, а они, будь то Квициани или Абашидзе, за это обеспечивали ему вечное большинство на любых выборах. В соответствии с этим практически все регионы Грузии контролировались Тбилиси примерно в той же степени, что и Абхазия.

Запад требовал от Шеварднадзе не изгнания России из Грузии, как принято было считать в кругах московских разоблачителей Шеварднадзе, а реального контроля над имеющимися территориями и четких договоренностей с Россией, то есть все того же вклада в региональную стабильность. Поэтому приход Саакашвили Запад воспринял с воодушевлением. Примерно в эти же годы Запад легко согласился на преемственный вариант в Азербайджане, всеми силами помогая молодому Алиеву утвердиться. И дело не только в желании обезопасить нефтепроводы. Дело в том, что Южный Кавказ — это окрестности стратегически важного региона, прихожая перед Центральной Азией и Ближним Востоком. Сам по себе Южный Кавказ не интересен. Но если здесь что-то полыхнет, то непременно будут так или иначе вовлечены крупные игроки по соседству, включая Иран и Турцию, не говоря уж о России.

Ну и, конечно, Баку — Джейхан.

Саакашвили стиль власти своего предшественника совершенно не устраивал. Сванетия, затерянная в горах область, сообщение с которой по горным дорогам возможно только семь-восемь месяцев в году, была катастрофическим воплощением всей государственной системы, и была своя логика в том, что именно отсюда Саакашвили начал восстановление территориальной целостности. Эмзар Квициани — политический персонаж примерно того же ряда, что семья Апрасидзе. Сваны, с древних времен имевшие даже в Европе репутацию отличных наемников для крестовых походов, не очень изменили за века свой бизнес. В грузино-абхазской войне их роль полностью соответствовала истории, обновленной сегодняшней реальностью. Как соседи абхазов, они не очень рвались с ними в бой; как грузины, они принимали беженцев. А о дани, которую приходилось оставлять за это гостеприимство, беженцы с ужасом вспоминают по сей день. А наш герой, Эмзар Квициани, сделавший свой бизнес вдалеке от Сванетии, тем не менее, считался там авторитетом. Что и использовал тогда Тбилиси, взяв на довольствие его боевую бригаду и назвав ее отрядом «Охотник».

Москва и Тбилиси обвинили друг друга в провокации. По версии Кремля, Тбилиси сам создал себе мятежника, чтобы на штыках полицейской операции спуститься по Кодорскому ущелью в Абхазии. По грузинскому представлению, Квициани — агент Москвы, который по ее заданию создал Тбилиси проблему там, где и без него все для Тбилиси очень скверно.

Крупицы правды проскальзывают в обеих версиях. Судя по всему, Квициани, самостийность которого Тбилиси терпеть больше не желал, обиделся на Тбилиси и легко нашел себе союзников по другую сторону грузино-абхазского фронта.

Но явно не среди абхазского руководства.

Вся глубокая геополитическая интрига заключена в том, что Сухуми в войне заинтересован не более Тбилиси. В отличие от другой мятежной грузинской провинции, Южной Осетии, которая остается криминальным офшором на дороге, соединяющей Россию и Южный Кавказ, Абхазия за годы фактической независимости в определенной степени состоялась как государство, причем более демократическое, чем Грузия или Россия. И если для Южной Осетии война с Грузией остается едва ли не единственным шансом выживания, то для Абхазии подобное продолжение абсолютно гибельно. И положение Сухуми в этой истории крайне драматично.

Конечно, любой опрос здесь покажет почти стопроцентное желание присоединиться к России. Но это сейчас, когда вся абхазская экономика завязана исключительно на курорты и границу с Краснодарским краем. Уже сегодня абхазские руководители в приватных беседах не скрывают, что превращение в российскую губернию в их планы совершенно не входит и Москва лишь необходимый тыл. История с вмешательством Москвы в абхазские выборы по украинскому образцу уже не вспоминается, но легко вспомнится снова, как только республика хоть в какой-то степени сможет обеспечить себе самостоятельное выживание. Примерно так, кстати, случилось в Карабахе: едва он обнаружил, что живет ненамного хуже, а кое в чем и лучше Армении, разговоры о миацуме — историческом воссоединении несколько затихли.

Но сегодня Сухуми вынужден играть по жестким правилам Москвы, тем более что абхазам, не забывшим короткую, но свирепую войну, совсем не трудно вспомнить, какой жестокий враг им угрожает ежеминутно. Когда я, оказавшись во вполне либеральной сухумской компании, высказал сомнения в тбилисской воинственности, от былой теплоты не осталось и следа, и от полной обструкции меня спасло лишь согласие с моей позицией уважаемого в этой компании человека, к тому же с самой войны прикованного к инвалидному креслу. В отличие от многих других, он встречается с грузинами и тоже понимает, что в Тбилиси все не так однозначно.

Запад для «ястреба»

Саакашвили прекрасно понимал, что поставлено на карту в Сванетии. Не обращать внимания на Квициани — подорвать свой имидж энергичного восстановителя страны. Поддаться на провокацию — обречь себя на обвинения в стремлении развязать войну в Абхазии, которая, кстати, непопулярна и в самой Грузии, и на бурные выступления оппозиции.

Снарядив на операцию самых близких к нему людей, включая министра обороны Ираклия Окруашвили, он, конечно, очень рисковал. Но в итоге выиграл. Операция была молниеносной. Эмзар Квициани, по вполне достоверным слухам, в Москве.

Москва в этой истории не преминула отметить, что предварительно Саакашвили заручился поддержкой Вашингтона. Не уточняя, правда, что, добиваясь ее, Саакашвили, говорят, заверил американских коллег в том, что ни один грузинский солдат не появится на территории Абхазии.

Это принципиальный момент для понимания пружин и мотивов.

Каха Бендукидзе, министр экономики Грузии и один из главных двигателей программы улучшения ее имиджа, уже, кажется, устал объяснять: да, с демократией есть некоторые проблемы, хотя он не слышал про Грузию что-нибудь в жанре питерские силовики против питерских либералов. Но даже эти сложности Грузия заинтересована решить безо всяких напоминаний, потому что ее курс — Запад, и Запад ей не простит недемократии.

Все так. С одной оговоркой, уже упомянутой: демократия в этих краях для Запада не самоцель. Это инструмент поддержания внутри- и внешнеполитической стабильности, проверенный и отработанный. Но Запад вовсе не строит замков на песке, он прекрасно понимает пределы возможностей, и вариант Алиева — Саакашвили его более или менее устраивает. И Алиев, и Саакашвили прекрасно понимают, что им многое будет прощено, но в определенных пределах. Есть вещи, которые делать нельзя. Скажем, что-нибудь вроде Андижана. Оба это понимают, и ничего подобного, скорее всего, не допустят.

И еще нельзя воевать. Ни в коем случае. О чем обоим в личных беседах представители Запада неустанно напоминают. А Саакашвили, в отличие от Алиева, рискует получить войну не просто с соседом, а с Россией. В связи с чем, по достоверным данным, сам Буш играл роль такого поборника российско-грузинской стабильности, каких нет на политических небосклонах ни Москвы, ни Тбилиси.

Саакашвили, впрочем, все это понимает и сам. Но, кроме внешней, у него есть еще и внутренняя политика, которую он пытается конструировать по лекалам Москвы. То есть даже при наличии такого фактора, как оппозиция, он балансирует между собственными кланами. Когда-то они были примерно равны по силам, но после гибели Зураба Жвании те, кого принято считать ястребами, несколько усилились.

Но это было бы полбеды. Саакашвили, для которого превыше всего рейтинг, вынужден откликаться на все внешние раздражители с убедительной решительностью. С функциональной точки зрения сама по себе замена на посту министра по урегулированию конфликтов умеренного и взвешенного Георгия Хаиндравы на мастера жестких дипломатических формулировок Мераба Антадзе ничего не означала. Но это был знак, который был незамедлительно воспринят в Москве: вот так, последних голубей меняют на ястребов.

Между тем ястребы вовсе не означает сторонники немедленной войны. В конце концов, те, кого в советское время считали в американских администрациях ястребами, вовсе не призывали к военному удару по Советам. Жесткий курс отнюдь не означает войны, и Ираклий Окруашвили, министр внутренних дел и близкий друг президента, отнюдь не маньяк-самоубийца. Он, вполне разделяющий курс Саакашвили, прекрасно понимает, что первые залпы, которые позволит себе Грузия в Абхазии, станут погребальным звоном по всем ее западным надеждам. Вопрос в переговорной позиции. Хаиндрава был министром в то время, когда можно было о чем-то договариваться. Сегодня договариваться не о чем, и Окруашвили легко позволяет себе высказывания насчет силовой операции, зная, что президент никогда не даст на нее добро и нисколько не пытаясь скрыть, что сбит был его вертолет над воздушным пространством Южной Осетии, которое он таковым, понятно, не считает.

В чем и объективная опасность субъективных действий персонажей, к тому же в такой большой интриге не слишком искушенных.

Стенограмма одной беседы

Но и самой России совершенно не нужна война. По крайней мере, такая, какую она вела на стороне Абхазии в 1992-м — 1993-м. И не сейчас. Может быть, поближе к 2008-му, но и тогда она должна быть короткой и обязательно оборонительной.

В этом, возможно, ключ к разгадке поведения Кремля.

Москва точно так же, как и сам Саакашвили, догадывается, что война в его планы никак не входит. Потеря западной поддержки становится полной катастрофой для президента Саакашвили и его режима: иных ставок у него нет, и дальнейшее его свержение становится делом отработанной техники. Революции, как известно из ленинского опыта, очень удобно устраивать во время войны. К тому же Москва не оставляет надежд открыть для Грузии еще один подобный фронт — область на границе с Арменией, в которой еще очень много горячих голов считают Джавахетию армянской.

Но поскольку Саакашвили воевать не хочет, то создание для него предвоенной обстановки становится одним из факторов внутренней дестабилизации. С Квициани он справился, а вот что он будет делать с фактом обстрела сановнейшего вертолета? Выбор все тот же. Не заметить — значит изменить своему брутальному имиджу. А если заметить, то что дальше? Силовая операция? Нет, нельзя.

Саакашвили горяч, но в крайних ситуациях пока проявлял трезвость и на провокации не поддавался. Но если ставить его перед выбором раз за разом, ежечасно и повсеместно? Если напомнить об армянах в Джавахетии? К тому же вокруг него достаточно много людей, не слишком озабоченных ответственностью за ошибку и просто не очень умных. Стало быть, срыв возможен.

Что ж, тогда можно отвечать. Коротко, грозно и убедительно. Особенно поближе к 2008 году. И так, чтобы ситуация Москвы не оставляла другого выбора настолько, чтобы в правомерности ее действий не усомнился бы никто. И в этот момент вся политика Саакашвили рухнет, а потому Западу он, не оправдавший авансов за обеспечение стабильности, уже будет совершенно не мил.

Логика в подобной конструкции, конечно, имеется. И скорее всего, в Кремле немало людей этой логикой руководствуются. Только нюансы, как водится, все безнадежно портят. В Грузии сегодня нет ни одного вменяемого и популярного политика, которого хоть в какой-то мере можно было бы считать пророссийским. Ничего антироссийского в Грузии не наблюдается, однако идея НАТО в Грузии намного популярнее, чем продолжение членства в СНГ. Грузия — одна из самых консервативных постсоветских республик, но в Москве явно недооценивают тот факт, что теперь, по мере отвыкания от СССР, инерция этого консерватизма направлена отнюдь не на Россию. Дестабилизировать ситуацию в Грузии возможно, и это даже не очень сложно. Только совершенно непонятно, какую выгоду может получить из этой дестабилизации Москва.

Но машина запущена, и отступать не может никто. Тупик. На встречах Путину и Саакашвили говорить не о чем. Наверное, говорят о вине и воде. Можно смоделировать эту беседу. Саакашвили посетовал на трудности виноделов, Путин, должно быть, улыбнулся, может быть, даже вспомнил, как он любит саперави. Слово пестициды оба, должно быть, произносили с улыбкой.

Или кто-нибудь ждал, что президенты с авторучками в руках примутся спорить о химическом составе жидкости, о проценте и схемах поставки контрафакта?

Наверное, российский президент поинтересовался у грузинского, не собирается ли он начать войну в Абхазии. Тоже, видимо, с мягкой иронией, потому что о реальных милитаристских приготовлениях он осведомлен не хуже, чем о вреде грузинского алкоголя для здоровья россиян. Насколько удачной шуткой ответил грузинский президент, предположить невозможно. Что еще могло испортить настроение? Ничего. Даже если бы Путин спросил у Саакашвили, насколько серьезно он намерен стать российским потенциальным противником, вступив в НАТО, это тоже стало бы лукавой завитушкой к светской и никого ни к чему не обязывающей беседе.

Им, в общем-то, даже не за что друг на друга сердиться в личном плане. Саакашвили, при всем риторическом своеобразии, прекрасно понимает границу, за которую в своей прямоте переходить не следует, и поводов для личной августейшей обиды не дает, а в отношениях с российским лидером это, пожалуй, самое важное. Они в некотором смысле близки друг другу по духу.

Конфликт не решается, потому что в прагматическом смысле слова конфликта нет.

Война как способ переговоров

Конечно, можно было бы пофантазировать на тему винной войны. Предположить, что есть в этом какое-то столкновение интересов. Ну, понравилось кому-то в Кремле чилийское или ставропольское — понятно. Сели бы люди за один стол, поторговались, договорились, в конце концов, учли бы, скажем так, взаимные интересы — бывает такое. Но ведь нет этого. Конечно, порой отношения между странами портятся не столько из-за бойни на площади Тяньаньмэнь, сколько из-за нежелания одной из сторон девальвировать свою валюту. Американцы и китайцы тоже могут отравлять друг другу жизнь, но при этом они прекрасно знают, ради чего, каковы ставки и в чем логика.

В чем логика абхазского конфликта? Во времена взятия Сухуми абхазскими военно-воздушными силами все было грубо, но зримо и понятно: распадавшаяся держава судорожной хваткой пыталась сохраниться как военно-чиновная единица, и горе было тому, кто имел свои, пусть и экзотические, как у Гамсахурдиа, но иные представления. Шеварднадзе два раза объяснять не пришлось, и подпись Грузии под учредительными документами СНГ с двухлетним опозданием появилась. Зачем нужна была эта подпись — вопрос другой, но в последовательном стремлении ее заполучить была, по крайней мере, логика. За те годы, которые промелькнули с тех пор (а их промелькало уже почти полтора десятка), изменилось все.

И самое главное: больше ни один романтик возрождения державы не возьмется с былой искренностью и убежденностью доказывать, что эти увековеченные конфликты теплят в себе надежду на воплощение умершей давно мечты. Ровно наоборот. Те наши контрагенты, которые были тогда вовлечены в эти ристалища, сегодня как раз возглавляют перечень тех, кто без оглядки от нас бежит: Грузия, Молдавия, с некоторыми оговорками Азербайджан, и уже можно прикидывать сроки, по истечении которых с похожими оговорками к ним присоединится Армения.

Может быть, хочется возмещения морального ущерба? Как неожиданно заметил политолог Вячеслав Никонов, Саакашвили по отношению к России ведет себя так же, как Уго Чавес и Фидель Кастро по отношению к американцам: с естественным и совершенно понятным раздражением последних. А поскольку мы такая же сверхдержава, Грузия должна пересмотреть свое отношение к России, видимо, извиниться и чем-нибудь, заслужить наше прощение. Так ведь понятно, что этого не будет.

Средство окончательно подменяет цель. РАО «ЕЭС России» уже контролирует главную грузинскую газораспределительную систему ТЕЛАСИ. В перспективе совместное управление ИнгуриГЭС. В прагматических вопросах Грузия, между прочим, проявляет куда большее понимание, чем близкий нам Ташкент.

Есть принципиальные расхождения. Скажем, грузинский участок газопровода в Армению, который Москва требует в свою собственность. Но с этим газопроводом есть одна тонкость. Одну из его двух ниток очень просто развернуть в реверсном направлении и, соединив с азербайджанской трубой, выкачивать газ из Ирана. Это, понятно, ни в чьи, кроме российских, планы не входит; и Грузия его не отдаст — это очевидно так же, как и то, что Игорь Гиоргадзе может въехать в президентский дворец только на российской броне, что, как ни крути, крайне маловероятно. И Москва это прекрасно знает. Казалось бы, все ясно, это та точка, которой заканчивается прежняя история и с которой надо начинать новую. Но мы запрещаем грузинские вина так, словно и в самом деле рассчитываем в чем-то грузин убедить. Борьба становится самоцелью, и это не так уж бессмысленно. По грузинским лекалам уже конструируются рогатки проблемы для поставщиков армянского коньяка. Очень, между прочим, поучительное следствие: все, что мы затеваем как нечто глубоко политическое, в итоге оборачивается банальными разборками на собственном рынке.

Москва, кажется, и сама точно не знает, чего она требует от Грузии. В конце концов, на Шеварднадзе придворные российские политологи оттачивали свою профессиональную политическую ненависть точно так же, как на Саакашвили, а тогда про реверсный разворот трубы точно никто не думал. Каких обещаний может требовать Путин от Саакашвили? Не вступать в НАТО? Примкнуть к шанхайскому процессу? Так его предшественнику Абхазию не вернули даже после присоединения к СНГ.

И в этой ситуации грузинский парламент собирается обсудить силовую операцию в Южной Осетии. В Москве этого обсуждения ждут с нескрываемым нетерпением. Переговоры вести не о чем. Воевать никто (кроме, разве что, Цхинвали) на самом деле не хочет.

Иногда для того, чтобы остановиться, действительно может потребоваться война. Кто-то при желании может в этом увидеть хоть какой-то ее смысл.