Директор-Инфо №35'2005
Директор-Инфо №35'2005
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Обгон справа

Вадим Дубнов

Новизну креатива российским правым подсказывает сама власть и ее политтехнологи.

В ответ на последовательно и разнообразно культивируемую идею так называемого «левого поворота» у нового лидера СПС Никиты Белых появилась идея, которую он излагает на всякий случай с улыбкой: заказать значки с дорожным знаком «Поворот налево запрещен».

Никита Белых, впрочем, как любой автомобилист, догадывается, что, во-первых, запрещающие знаки в наших краях никого не останавливают. А, во-вторых, запрет левого поворота отнюдь не всегда означает наличие поблизости правого, в связи с чем остается только упрямо и обреченно двигаться вперед. Как бы ни петляла дорога.

И без особого шанса обогнать. Тем более — справа.

Свобода против справедливости

Сама по себе правая идея не может быть популярнее левой.

Даже в самом светлом капиталистическом мире человек остается человеком, он инстинктивно, в силу своего устройства, желает работать меньше, а зарабатывать больше и потому с удовольствием согласился бы жить за счет государства, раз уж его придумали. Так что имеет смысл сразу отказаться от популярного мифа, в соответствии с которым одни народы генетически склонны к либерализму, а у других социализм в крови.

Есть другое — исторический опыт, который не следует путать с традицией. Изрядное количество американских безработных в своем желании существовать за счет бюджетов всех уровней не очень уступает нашим борцам за дело всеобщего равенства. Но мало кто из них станет голосовать за американских коммунистов, безо всякого университетского курса политэкономии догадываясь, в какой фантик превратится их пособие.

На столь хрестоматийные размышления, конечно, может последовать и столь же хрестоматийная отповедь: а как же левеющий и социал-демократизирующийся мир? Как же Голландия, Испания, Швеция, в конце концов, с ее знаменитым социализмом? Разве все это не иллюстрация торжества левой идеи?

Да, Швеция или Голландия вполне социал-демократические страны, кстати, они же весьма высоко стоят в мировых рейтингах благосостояния. Это связано, но не так, как любят утверждать наши левые, а совсем наоборот. Социал-демократические эксперименты может безнаказанно и с некоторым даже удовольствием позволить себе лишь богатая страна, за долгие времена либерального накопления создавшая себе соответствующий запас прочности. И потом, нет ничего комичнее товарища Зюганова, размышляющего о прелестях социал-демократии, — с таким же успехом автор песен-однодневок может сравнивать свое творчество с «Волшебной флейтой».

Социал-демократия, как европейская левая идея вообще — это просто коррекция правой идеи в сторону усиления социальных программ путем повышения налогов. И все. Причем до определенного предела. Эксперты, занимающиеся германским вопросом, в своей оценке деятельности Шредера расходятся только в эпитетах: одни прямо говорят, что своей «социализацией» он довел экономику страны до ручки (по германским, конечно, понятиям), другие, в силу врожденной деликатности, мягко указывают, что ныне, после него, без возвращения к идейному послевоенному наследию Людвига Эрхарда стране не обойтись. Эрхард, напомним, это классика либерализма, причем, в условиях тогдашней Германии, шокового.

Именно после того, что сделал он с Германией, страна смогла позволить себе эти общепринятые в мире идейные качели: от правых — к левым, от либеральной свободы зарабатывать деньги — к социальной справедливости, достигаемой путем частичного государственного перераспределения. И то, и другое воспринимается обществом в соответствующих пределах, каждая правящая партия в какой-то момент эти границы переступает, наступает время очередного цикла и очередного политического сменщика.

Собственно говоря, демократия и есть очень тонкая взвесь свободы и справедливости, тех самых противоположностей, которые, как мы еще помним, обнаруживают себя обычно в диалектическом единстве. Идея свободы никогда не победит идею справедливости; наоборот, те же шведские социал-демократы экспериментируют с налогами не хуже американцев, которым для обозначения право-левой борьбы, кстати, не требуется правых и левых партий. Шведское «социал-демократическое» название — такая же дань традиции, как «республиканство» или «демократия» у партий американских.

Победить свободу социальная справедливость может, как говорил Бисмарк, только «в стране, которую не жалко», — он первым угадал, где победит социализм.

Время обмана

Большинству ближе справедливость, однако за идею свободы все-таки выступает опыт, так что силы примерно равны. Если, конечно, говорить о тех странах, где этот опыт имеется. Там, где его нет, со свободой несколько сложнее. Переход от победившей справедливости к свободе оборачивается большой политической драмой. И наши левые вожди с той же страстью, с которой они рассуждают о социал-демократии, пускаются в новые аллюзии: посмотрите на восточную Европу, на Балтию — где все эти первые либеральные начинатели бегства от социализма? Смыло их волной исторического негодования трудящихся.

Пример Восточной Европы поучителен. Правда, совсем с другим знаком.

Нигде правая идея не побеждала из всенародной любви к ней. Даже немцы после войны согласились на нее не от хорошей жизни, хотя жили при правой власти до самых семидесятых. Во всех же странах некогда победившей справедливости правая идея утверждалась и находила себе дорогу и вовсе только обманом. Который, видимо, заменяет отсутствующий опыт.

Без обманки не получается. Те, кто проводил первые восточноевропейские или балтийские реформы, это отлично понимали. Первым и самым действенным способом было и остается бегство — не от социализма, а от оккупации. Восточноевропейский выбор между свободой и справедливостью был практически везде закамуфлирован под освобождение от Советов, которые столь счастливо скомпрометировали идею справедливости, что свобода уже никого не пугала. Во всяком случае, неудобства, с нею связанные, ради такого глобального освобождения можно было и потерпеть.

Так пускались в реформы Чехия, Венгрия, Польша. Им было проще — этим маленьким обманом они могли ограничиться. В Балтии этого было мало. Здесь антисоветское было выдано за антирусское. Эстонцы были последовательнее других. Они методично распродали останки советской промышленности, и на образовавшейся стройплощадке, формально кому только ни принадлежавшей, постепенно вырос и свой национальный капитал. «А где же были ваши патриоты? — памятуя о подобной интриге у нас, спросил я у одного эстонского экономиста, начисто лишенного, кстати, каких-либо националистических комплексов. — Почему вас не распяли за распродажу родины?» «А наши патриоты были заняты: они гонялись за русскими, дав нам время на институциональные изменения».

Конечно, несколько цинично. Но зато правда. Обман, особенно такой, которому принято искренне верить, дает реформатору главное — выигрыш времени. А там — как получится, удастся эти изменения сделать необратимыми — хорошо. Значит, как в той же Восточной Европе, через несколько лет уже ничего не будет страшного, если к власти придут те, кто считает себя левыми. В Польше победа социалистов несколько замедлила реформы, но отнюдь не повернула их в обратную сторону. В Эстонии, кажется, изменений при новом положении маятника никто особенно и не заметил. В Литве и в Латвии первый импульс до конца не сработал, и экономическая картина там весьма невыгодно отличается от эстонской. А в Армении, еще одной стране — провозвестнице посткоммунистического либерализма, реформу удавалось довольно долго камуфлировать под военную экономику: шла война, и либеральный шок было чрезвычайно удобно выдавать за военные тяготы. Времени не хватило.

А у нас его и вовсе не было.

Сны Веры Павловны

Правая идея в России была прямым продолжением того, что считалось (в отсутствие, конечно, таких терминов) правой интеллигентской мыслью в Советском Союзе.

Те, кто готов был критиковать советскую экономику даже в тех местах, куда не дотягивались всеслышащие уши, на самом деле радикализмом не отличались. В принципе социализм злом не считался; наоборот, реформатором числился Косыгин, некогда предлагавший зачатки хозрасчета, и именно хозрасчетом исчерпывались первые либеральные прорывы экономистов перестроечной поры. Еще была индивидуальная трудовая деятельность, но и она в силу священности общенародной собственности так и осталась на эмбриональном уровне, принеся свои плоды значительно позже — в том числе и в виде олигархов.

Протест в метрополии вообще носит совершенно иной характер. Даже дореволюционная российская либеральная традиция была скорее гуманитарной, нежели экономической. По вполне объяснимым причинам. Для поляков, финнов врагом был чужой самодержец (который на самом деле особенно не вникал во внутренний распорядок завоеванных территорий), он был воплощением абстрактного оккупационного зла, и в основе сопротивления стояла идея национально-освободительная. Зло находилось извне, избавление от него означало полное самоуправление: то, что на следующий день после освобождения должно было начаться, целиком зависело от самих освобождаемых, которые уже имели перед глазами готовые модели для нужного выбора.

Другими словами, темой номер один была свобода, сначала национальная, от которой уже проще перебрасывать мостик к свободе личной.

И совсем другое дело протест российский. Начиная с соляных бунтов, которые либерализмом, понятно, не отличались, продолжая хоть декабристами, хоть народовольцами, — идеей номер один была по-своему понятая справедливость.

Тоской по справедливости дышат сны Веры Павловны.

Русский либерализм был этического свойства, идея освобождения крепостных крестьян была популярна не потому, что такой способ хозяйствования был неэффективен (а именно поэтому была популярна идея отмены рабства в Америке), а потому что это несправедливо. Называвшиеся русскими либералами воплощали ту часть дословного перевода самого термина, которая была актуальна ровно до тех пор, пока эта свобода не противоречила справедливости. А она особенно и не противоречила, потому что идиллический и уютный русский либерализм очень грамотно нашел себе такую непротиворечивую маниловскую нишу: народ должен быть свободен, потому что обратное несправедливо.

О том, как приспособить к этому освобождению идеи Адама Смита, которые, конечно, были популярны, речи не шло. Для русского понимания либерализма было достаточно того, что Адам Смит по отношению к справедливости был явно и бесспорно вторичен.

Примерно то же самое воспоследовало и в либерализме советском. Даже 1991 год, объединивший под стенами Белого Дома самых разных людей (многие из которых потом предпочитали не вспоминать об этом порыве), отчасти понимался как либеральный — просто потому, что был антиподом тоталитаризма, который был несправедлив.

В том-то и разница: когда освобождаются от оккупации, жаждут свободы. Когда свергают царя, ждут справедливости. Революция начала 1990-х в России шла под знаком освобождения от царя. Жаждали справедливости — а пришел Гайдар. Так что с нужным обманом не заладилось с самого начала. И времени у Гайдара не было. То есть почти не было.

Еще о Чернышевском

...Судьба либерала в России причудлива, но невзыскательна.

Либерализма в России нет. Это с одной стороны.

Притом что однажды он в ней победил. Это — с другой.

И чего нет точно, так это путаницы с этими двумя тезисами, как бы ни было соблазнительно сломать себе голову, пытаясь этот силлогизм разрешить.

Либерализм, действительно, победил. Но частично. Что оказалось хуже самого тяжелого поражения. Не говоря уж о том, что и сама победа отнюдь не тянула на приз справедливой игры. Болельщик знает это тягостное чувство удовлетворения: все время судьи подсуживают противнику, а тут вдруг на пустом месте в самый драматичный момент подсудили нам… Потом, спустя годы, тогдашние реформаторы горько признаются: конечно, они понимали, что играли в чужую игру. Ельцин рвался к власти, страшнее коммунистов по тем временам зверя не было; кто мог ему помочь сломать коммунистам хребет так, как получившие, казалось бы, карт-бланш либералы?

«Вас использовали?» — спрашивал я недавно у Бориса Немцова, и он не спорил. Он только говорил о человеческом факторе, о Ельцине, который знал твердо на уровне убеждений две вещи. «И этого, между прочим, при ельцинском характере было достаточно. Он знал, что коммунизм — плохо, и что частная собственность лучше государственной. Тот факт, что и частная собственность бывает разной, скажем крупнокорпоративной, его не интересовал...»

На некоторое время этого хватило. Новый русский либерализм утверждался аппаратно, в политической интриге тогдашнего времени, он был не целью, а средством в этой интриге, в которой либералам казалось (а точнее, они очень хотели в это поверить), что они-то и играют главные роли.

Они пытались обмануть не народ — они знали, что в России это не получится. Они надеялись, что им удастся перехитрить тех, в чьей игре они играли роль тарана. Не получилось. Они тогда, в 1992-м, когда порыв закончился, проиграли не реформу, как могло показаться тогда. Они проиграли гораздо больше, как это выясняется теперь...

Сколько ни делить либерализм на течения, на собственно либерализм и неолиберализм, сколько ни жонглировать терминами, правая идея, логическим венцом которой либерализм и является, расходится с левой в одном, главном и основополагающем: в ответе на вопрос о роли и месте государства. В экономике ли, в бизнесе, в частной ли жизни — полемика, в общем, ведется об одном и том же: где границы частного и государственного. Классический либерализм исходит из минимизации государства, которое должно пониматься как результат общественного договора, воспетого еще пером Платона.

Когда свергают царя и думают не о свободе, а о справедливости, как правило, не слишком задумываются об институциональных изменениях. С русской интеллигенцией, потенциальной вроде бы носительницей правых ценностей, случилась очень показательная вещь. Как некогда считалось несправедливым угнетать крепостных, как в 1968-м несколько отчаянных вышли на Красную площадь с протестом против вторжения в Чехословакию, так в начале 1990-х интеллигентные москвичи десятками тысяч заполняли Манежную, требуя свободу Литве.

Они были либералами? Отнюдь не все. Просто это было несправедливо.

Либерализм оставался этической категорией, и Явлинский, которого по ошибке считали и продолжали считать либералом, — подлинный продолжатель дела Чернышевского, в связи с чем он не правый и не левый, и партия его базируется не на политических идеях, а исключительно на этических. Ну невмоготу русскому интеллигенту смотреть на нищую замерзающую старушку, просящую милостыню. Кто довел до этого старушку? Те же, кто обесценил вклады и обрушил цены. Был ли другой выход? Интеллигента, которому продолжают сниться сны Веры Павловны, ответы на эти вопросы не интересуют.

Так от новых российских либералов, у которых в загашнике не было никакой дымовой завесы, отвернулась изрядная часть интеллигенции. Но это была только самая обидная, но отнюдь не решающая составляющая поражения, масштабы которого поначалу были явно недооценены.

Как недооценены были другие, чисто российские особенности государственничества.

Самое страшное обвинение

...1991-й, начинается либеральная реформа — в государстве, которого еще вчера, с одной стороны, не было, а с другой — это несуществующее государство полагало себя правопреемником великой державы, которая еще вчера очень даже была. Речь не шла о возрождении государства, как в Польше. Речь шла о том, что это новое государство должно быть не менее великим, чем то, которое кануло в Лету.

Если бы Россия поднималась из руин войны, выигранной или проигранной, был бы шанс, как в поверженной Германии или в победившей, но разрушенной Франции. Но Россия большинством населения продолжала восприниматься как униженная империя. Русское государственничество с вековой традицией развивалось вне полемики правых и левых, чего совершенно не учитывали торопившиеся либералы. Тоска по сильному государству была лишь постольку, поскольку это государство попало в идейный арсенал левых и патриотов, грамотно подхвативших совершенно им не принадлежащее веяние времени.

И таким наведенным образом государственничество было внедрено в сознание как элемент левой идеи.

С таким государственничеством можно было бы справиться, дай реформы немедленный и необратимый результат. Он многим и показался необратимым. Он, в сущности, таковым и был. Но, остановленные на половине пути, либералы, необратимо разрушив институт общенародной собственности, не смогли сделать главного – довести до необратимости разрушение монополии государства на власть. И это оказалось тем самым случаем, когда половинчатый результат в итоге стал в чем-то хуже того, что было до начала пути.

Недоразрушенная монополия государства обернулась невиданной властью чиновника, в новейшие времена реализованной самым логическим образом в виде вертикали власти. Оказалось, что общенародная собственность — отнюдь не единственный инструмент государственного контроля надо всем, что в этом государстве имеется. И либералам вспомнили все: и то, в чем они на самом деле второпях ошибались, и то, что стало следствием фатальной остановки, и то, в чем они и вовсе виноваты не были.

К последнему относилось самое страшное обвинение: в развале государства.

Остаться в живых

Прерванный и короткий либеральный полет по чужой инструкции привел к самым удручающим результатам.

В 1991-м был шанс. На стороне либералов была, пусть и по своим интриганским резонам, власть. Правых не любили, но коммунистов не любили еще сильнее. И наконец, тогда правые были единственной вменяемой политической силой, по лицу которой было видно, что она знает, что делать.

Теперь все хуже. Либеральная идея скомпрометирована. И не просто как политическая идея или экономический подход — это было бы еще полбеды. Либерализм в стране государственников воспринимается как абсолютное антигосударственническое зло, что уже может поставить крест на всех правых надеждах.

А тут еще и власть — закостеневшая конструкция, отлично понимающая, что ее главный и настоящий враг может вырасти только из либеральных недр.

Но этот враг не вырастает, кроме всего прочего, и потому, что либералы, все вышеозначенное прекрасно понимающие, и в самом деле не знают, что, собственно, им в сложившемся положении делать дальше...

...Никита Белых, бизнесмен и вице-губернатор из Перми, стал новым лицом правых. Кадровый ход, наверное, затевался как эффективный, да и сам выбор вполне вдумчив и по убеждениям либерален. И подкупающе не строит иллюзий.

Белых все понимает и любой скептический вопрос прерывает улыбкой: он и сам может его продолжить, честно признаваясь, что ответа не знает. Он знает точно несколько вещей. То, что он хочет видеть в партии, должно быть тем самым либерализмом, который разделяют и его предшественники, и более западные коллеги. Этим ответом он вежливо остановил мой вопрос, к которому он явно был готов, — об искушениях.

Было ведь все — и 1991-й, и 1993-й, в октябре которого пришлось на многое зажмуриться ради шанса еще раз попробовать. Был 1995-й, с Чечней, когда опять так не хотелось размыкать глаз, был 1999-й, с той же Чечней — за него стыдно, зато в Думу удалось пройти. И был 2003-й, когда все и вовсе кончилось. А еще выросло новое поколение тех, кто читает себя либералами, но этакого технократического толка. По социологическим исследованиям ведь именно СПС начала XXI века поставлял изрядное количество тех, кто рукоплескал войне в Чечне и Путину вообще. Да, согласен Белых, это есть. Либерал-государственник — это наша новая экзотическая реальность. Но с этим должно быть покончено.

А отношение к власти? Либералы и Путин — что это такое? Белых будто бы удивлен: разве еще не ясно? Конечно, больше никаких двусмысленностей. Либералы по отношению к бюрократическому авторитарному государству — только в оппозиции...

«А как же тогда Чубайс? Он тоже в оппозиции? Или он уже не с вами?» — «Чубайс с нами. И, я уверен, по ключевым вопросам он думает то же самое, что и я, — Белых снова улыбается. — Но другой вопрос — что ему можно говорить, и чего говорить нельзя...» Белых сам был госчиновником, он знает, о чем говорит. Он знает, как закостенела система. И он явно не готов делиться рецептами хоть какого-то успеха. Особенно, когда таковых нет...

...Правая идея не может быть популярнее левой, но на ее стороне опыт, и отсюда, как мы знаем, цивилизованные право-левые качели. В России все иначе. Правых не любят вне зависимости от их полемики с левыми, роль право-левого состязания играет отношение к государству как к таковому, как к вековой институции, как к традиции, которую нельзя трогать. И власть, понимая это, такое отношение поощряет, как детскую любовь к труду.

Чиновная власть не может быть сама ни правой, ни левой, утверждать свое право властвовать она может лишь дальнейшим обесцвечиванием политического спектра, и пусть себе правые с левыми смыкаются — это все равно ни к чему не приведет. В такой ситуации образцом правой идеи может стать даже Касьянов, и с такой путаницей ничего не поделаешь. Одно дело — идеи, и совсем другое — будничная политическая практика. Либералы это понимают. Социологи тоже. Они-то умеют раскрутить человека на ответ, очищенный от пропагандистской шелухи.

«Вы за равенство возможностей?» Большинство — за.

«Вы за равенство вообще, вне зависимости от талантов?» Получается, что большинство — против.

«Что для вас важнее: величие государства или личный успех?» И все большее количество отвечает про личный успех.

Словом, никакой генетической ненависти к либерализму на уровне тезисов. Все как везде, где живут люди. И в то же время самые популярные исторические люди — Петр, Сталин, Ленин. Те, с кем связаны аллюзии на тему сильного государства. Вот это да, полемика. Какие там правые-левые?

Может быть, отчасти поэтому и прав Белых: единственное, что сегодня остается, это каким-то немыслимым образом сохранить себя от искушения, не утерять бренд и ни в коем случае не поддаться искушению поменять название. Как при этом еще и попасть в 2007 году в Думу — и вовсе загадка, иллюзиями разгадки которой правые себя явно не тешат. Возможно, это и на самом деле не самое главное. Может быть, самым большим стратегическим достижением либералов будет возможность когда-нибудь ответить так, как отвечал один деятель французской Директории на вопрос о том, что он делал во время революции: «Я оставался жив...»

Это не так уж мало — дотянуть до новых времен. Это вообще очень важно при любом рискованном обгоне — уметь ждать. Особенно когда больше ничего и не остается.