Директор-Инфо №30'2005
Директор-Инфо №30'2005
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Нефтедоллары-убийцы

Владимир Богданов

В пятницу, 12-го августа гостелевидение проводило россиян на дачи с хорошим настроением, сообщив, что биржевые цены на индикативные сорта нефти перешагнули отметку в 65 долларов за баррель (Light Sweet с поставкой в сентябре — 65,82 доллара за баррель, Brent — 65,25 доллара за баррель), а нефтяные фьючерсы по марке WTI котируются уже выше 66 долларов за баррель. Российская нефть, которая отличается высоким содержанием серы, чем здорово похожа на иракскую, не осталась в стороне от общемирового процесса. Марка Urals с поставкой на условиях CIF в порты Западной Европы стала стоить 60,67 доллара за баррель, Siberian Light – 64,07 доллара за баррель. Фактически наше экспортное «черное золото», которое в конце 1990-х стоило 15–17 долларов за баррель, подорожало в четыре раза. «Россияне, мы все становимся богаче, — словно хотело сказать гостелевидение. — Езжайте спокойно копать молодую картошку, правительство о вас позаботится». И в этом, как всегда, есть только часть правды: действительно, отдельные россияне станут богаче, но только уж очень узок их круг. Логика проклятых экономических законов свидетельствует об обратном: «высокая» нефтяная конъюнктура не сулит населению нефтедобывающей страны ничего хорошего. Более того, если в условиях «нефтяного изобилия» (а история показывает, что этап его недолговечен) страна в лице политического и экономического руководства не берется за ум, то за несколько лет она превращается в полностью зависимую и неконкурентоспособную «нефтяную республику», которая отличается от «банановой» только климатом.

Задворки нефтяного счастья

Но что, собственно, плохого в таком «нефтяном счастье»? Представьте, например, труд столяра, зарабатывающего 1500 долларов за производство, скажем, 50 пчелиных ульев в месяц. При этом его затраты на доски, гвозди и инструмент составляют 1000 долларов. А больше не платят — рынок, конкуренция. Чтобы повысить свою прибыль, ему надо постоянно думать над тем, как сократить издержки, использовать более современные технологии, чтобы наращивать производство, повышать профессиональный уровень, искать более эффективных поставщиков и, наконец, вести приличный образ жизни: тратить деньги разумно, инвестировать в будущее, давать образование детям, строить планы — все как у людей. И тут происходит непостижимое. В большой азиатской стране, заканчивающей цикл модернизации, пчелы начинают роиться с такой безумной скоростью, что возник серьезный дефицит ульев. Да такой, что местные пчеловоды готовы платить за них любые деньги. А тут еще напасть: ближневосточный лидер, возглавляющий крупный профсоюз столяров, сильно рассердил крупного заокеанского покупателя. Последний, под предлогом поиска токсичных добавок в металле гвоздей, разогнал профсоюз столяров и всех прочих, кто попался под горячую руку, но местное производство ульев восстановить пока не смог. Как и не смог понять, почему столяры предпочитают жечь оставшиеся ульи, вместо того чтобы поставлять их напрямую такому крупному покупателю.

А тут снова все к одному — на родине заокеанского заказчика случился пожар в одной крупной столярной мастерской (скажем, «Саноко-ульи»), а другая (назовем «КонокоФиллипс-ульи») не может работать из-за энергоаварии.

У заокеанского заказчика дефицит ульев, им многие недовольны, а он еще лелеет планы наказать следующего ближневосточного производителя ульев, который при обилии меда развивает ядерную медогонку и явно неспроста.

Столяр все это горе готов разделить, но по пунктам. Ведь в результате стечения внешнеполитических обстоятельств ровно за те же 50 ульев цена в течение нескольких месяцев повышается с 1500 до 6000–6400 долларов и пока не думает падать. От нежданного счастья у столяра может запросто начаться головокружение. Зачем ему теперь снижать издержки и увеличивать производительность труда? Зачем повышать профессиональный уровень? Зачем, наконец, думать о каком-то другом, более стабильном и устойчиво рентабельном бизнесе, если он никак не может сравниться с продажей ульев по бешеным ценам. Словом, можно сидеть и ничего не делать — деньги прибывают сами.

Впрочем, радует не все. Вокруг почему-то все стало дорожать. Вот доски, например, тоже начали расти в цене, а курс доллара — падать. Затраты теперь составляют не 1000, а 1900 долларов. В определенный момент доски стало дешевле покупать за рубежом.

Местный производитель нервирует, жалуется на разорение? Так это его проблемы.

Модернизация производства и увеличение выпуска ульев — зачем, из без этого все работает. Лучше уж купить машину ради удовольствия, да не одну, прикупить недвижимости в стране заморского заказчика (который тратит на ульи все больше, а живет почему-то все лучше), ну и еще дать денег бедным родственникам, чтобы зазря не ругали и меньше завидовали. А как «бум на ульи» закончится (цены станут 2000, но затраты-то уже 1900 долларов, а жить-то привык на широкую ногу) — тогда можно будет подумать, как быть дальше. Тем более что с такими деньгами можно уехать хоть куда.

Экономическое несварение

Впрочем, опасность падения цен (а есть прогнозы, которые говорят о возвращении к уровню 20 долларов за баррель) — это еще не самое худшее, что может произойти с сырьевой страной. На фоне высоких цен происходят и более неприятные процессы. «Парадокс изобилия», «голландская болезнь», «нефтяное проклятие», «экономическое несварение» — все это названия одного и того же экономического заболевания, поражающего добывающую страну.

Поток нефтедолларов, избыток зеленых купюр на внутреннем рынке приводит к тому, что растет курс национальной валюты. Условно, долларов появляется так много, что курс становится 1 доллар = 28 рублей (вместо 1 доллар = 35 рублей). В результате производимый внутри страны товар, который раньше стоил в пересчете 1 доллар, стал стоить 1,25 доллара — на четверть дороже. На внешнем рынке экспортируемый товар по такой долларовой цене теряет конкурентоспособность. Больше того, продать его на внутреннем рынке тоже становится проблематично, потому что дешевле купить доллары и импортировать более дешевый западный аналог (а часто и более качественный).

В результате производство внутри страны «скукоживается», предприятия закрываются, люди теряют работу. Параллельно в стране растет инфляция — увеличиваются и рублевые цены — и возникает стагфляция (стагнация производства на фоне роста цен) — сложная экономическая ситуация, которую разрешить довольно непросто. Но шальные нефтяные деньги не утрачивают своей разрушительной силы. На этом фоне коррупция достигает фантастических масштабов — чиновники претендуют на свою часть «нефтяного пирога», масштаб требуемых взяток растет, а сфера принятия решений методом коррупционных предложений расширяется. Деградирует судебная система, правоохранительные органы становятся участниками «споров хозяйствующих субъектов», добывающие регионы начинают развиваться по принципу феодальных княжеств.

Борьба за контроль над потоком долларов поражает и верхи власти, где инициируется передел собственности, увеличивается отток денег в зарубежные «гавани», усиливается давление на бизнес.

В обществе же тем временем усиливается социальное расслоение — богатых и бедных разделяет пропасть, и большая часть населения, пораженная безработицей (для добычи нефти много народу не требуется), деклассируется. В запущенных случаях эта ситуация приводит к военному правительству, сворачиванию свобод, гражданским войнам, революциям, фантастическому уровню преступности и развитию террористического бизнеса.

Нигерия, Венесуэла, Оман, Замбия, в меньшей степени Саудовская Аравия — вот самый краткий список стран, уже давно пораженных «нефтяным проклятием». Так, Нигерия на фоне высоких цен превратилась в нищую страну, раздираемую межплеменными столкновениями, где мародерские атаки на нефтепроводы и контрабанда нефти превратились в один из основных сегментов теневой экономики. Доход на душу населения в этой стране упал с 800 долларов в 1980-х годах до 300 долларов в настоящее время.

Парадокс изобилия

Впрочем, есть и другая точка зрения в которой не принято говорить о «нефтяном проклятии» или «голландской болезни». В ней нефть — не проклятие, а сравнительное преимущество, idе’e fix в эпоху глобализации. Смысл сравнительного преимущества в том, что экономика страны должна фокусироваться на использовании тех объективных факторов, которые делают ее в наибольшей степени конкурентоспособной и находятся в избытке. Грубо говоря, каждый занимается не тем, что престижно, а тем, к чему он в наибольшей степени приспособлен.

Классический пример этой теории — успех Индии, Китая, Индонезии и других стран Юго-Восточной Азии. В этом регионе сконцентрирована половина мирового населения. Значит, конкурировать с ними в трудоемком промышленном производстве становится безумием, и мировые производства естественным образом переносятся в страны дешевой рабочей силы. Для нас же сравнительным преимуществом является добыча природных ресурсов — и стыдиться этого не стоит. Пусть китайцы работают, наш путь — нефть добывать и не роптать на сырьевую зависимость.

Что ж, точка зрения удобная, взывающая к смирению масс. Но, к сожалению, уязвимая для критики. Для ее жизнеспособности требуется, чтобы все добывали нефть, газ, никель, металлы — нужно, чтобы численность экономически активного населения соответствовала объемам добычи.

Известно, что резкий рост добычи невозобновляемых ресурсов — вещь крайне проблематичная. Даже на фоне высоких цен темпы разведки новых месторождений остаются неудовлетворительными. Не уверен, что рост добычи в разы возможен хотя бы теоретически. А вот численность населения России из года в год снижается, но, к счастью, опять же не такими темпами, чтобы войти в соответствие с требованиями спроса на рабочую силу в сфере добычи полезных ископаемых. Так что нефти на всех не хватит — рабочих мест нужно гораздо больше.

В апологетике сырьевого призвания России есть и еще одно слабое звено, бросающееся в глаза. Дело в том, что мировые цены на продукцию с высокой долей переработки, например автомобили, не подвержены таким драматическим изменениям как на полезные ископаемые. Не могут автомобили подорожать за год в полтора раза (за исключением нефтяной республики), а нефть — может. Но самое главное — автомобили не могут подешеветь за год в четыре раза, а нефть — может. При таких ценовых пертурбациях вся экономика добывающей страны в считаные месяцы ввергается в хаос, лишенная возможности импорта того, что давно разучились производить сами.

И еще раз напомню, что нефтяные деньги имеют еще одну, возможно, самую неприятную обратную сторону. Они служат весьма питательной средой для коррупции, развращают практически все институты власти и бизнеса.

Выход из трубы

Нельзя сказать, что эксперты экономического блока правительства не отдают себе отчет в происходящем. И раньше, наверное, не отдавали. Подумайте, каково с важной и многозначительной миной представлять державу на каком-нибудь престижном мировом форуме, когда все вокруг относятся к тебе, как к представителю сырьевой страны? Ведь вежливость — не замена уважению. И нельзя сказать, что ничего не сделано. Уже одно лишь создание и формальная неприступность Стабилизационного фонда, куда поступают доходы сверх «цены отсечения» (пока 20 долларов за баррель, будет 27 долларов), говорит о том, что мировой опыт по борьбе с болезнью был учтен хотя бы отчасти.

Действительно, в предыдущей аналогии со столяром недостает отдельных важных моментов, присущих текущей ситуации в нефтяном секторе России. 64 доллара за баррель нефтяникам, конечно, не достаются. Государство решило само позаботиться о доходах от фантастической конъюнктуры. Установленная «цена отсечения» на уровне 20 долларов за баррель означает, что доходы сверх этой цены поступают в Стабилизационный фонд, а налоги с 20 долларов — в госбюджет. То есть для того, чтобы повысить доходы бюджета и снизить доходы Стабфонда, нужно поднимать «цену отсечения». А чтобы снизить инфляцию, — снижать «цену отсечения». Так, например, Александр Жуков считает, что для удержания инфляции на уровне ориентира в 10 % необходимо снизить цену отсечения до 18 долларов за баррель. Но при таком уровне невозможно будет выполнять растущие выплаты бюджетникам. Судя по всему, в 2006 году цена отсечения будет повышена до 27 долларов при прогнозной цене нефти (для расчета бюджета) в 35–40 долларов за баррель. Удивительно, что в таких довольно жестких условиях, нефтяники, по оценкам Кудрина, в течение пяти месяцев текущего года без существенного увеличения экспорта нефти увеличили доходы почти в 1,5 раза. Похоже, они и сами этому удивляются.

Возможно, именно такие лобовые способы оказываются наиболее эффективными. Экономическая политика сегодня построена на том, чтобы не пустить сверхдоходы во внутренний оборот, в экономику страны (та самая «стерилизация денежной массы», средства Стабфонда размещаются в западных ценных бумагах). Смысл первый — создание фонда бюджетной подстраховки, чтобы выполнять обязательства в условиях падения цен на нефть. Смысл второй — притормозить укрепление рубля, которое снижает конкурентоспособность отечественных товаров так же, как крепкий евро — товаров европейских. И не стоит забывать о том, что доходы от нефти дали возможность договориться о досрочной выплате внешнего долга России, включая часть, унаследованную от СССР. Долг остается немаленький — около 100 миллиардов долларов. По словам Кудрина, досрочные выплаты позволяют только на процентах экономить 1–1,5 миллиарда долларов в год на его обслуживании. Сэкономлено — значит, заработано.

Словом, правительство хоть и старается по мере сил сделать так, чтобы в России о сверхдоходах от нефти народ узнавал преимущественно из теленовостей, а не из ценников в продуктовых магазинах, но удается это не всегда.

Так, например, уже существуют аргументированные прогнозы того, что до конца года бензин на нашем внутреннем рынке подорожает еще на 10 %. То есть транспортная составляющая в себестоимости практически всей продукции повысится, что приведет к очередному витку инфляции (которая по прогнозу составит 13 % годовых — в 1,5 раза выше официального ориентира в 8,5 %).

По мере успехов в деле стерилизации нефтедолларовой массы, возникает все больше вопросов к правительству по поводу инвестиций. Дескать, грешно сидеть на таких деньгах, когда в стране столько нерешенных проблем. И дороги надо строить, и электростанции ремонтировать, и реформы проводить. Но как вложить деньги в экономику и не встретить их завтра же на валютном рынке, пока не придумали. Как минимум две проблемы сливаются в одну: отсутствие существенного числа инвестиционных проектов на фоне сильного коррупционного фона. Ведь правительству свойственно мыслить не конкретными заводами и бизнес-планами, а целевыми программами, в которых главное — бюджет и социально-ориентированное название. Контролировать же фактическое распределение средств в таких программах довольно сложно, так же как и определять их коррупционный потенциал. Поэтому, возможно, самым эффективными путем остается наиболее контролируемый — «связать» деньги в Стабфонде, где их сложнее растащить и пустить на раскрутку инфляции. Впрочем, неприкосновенными в Стабфонде являются лишь 500 миллиардов рублей (около 17,5 миллиардов долларов), а денег в нем периодически скапливается уже под 900 миллиардов рублей (около 30 миллиардов долларов) — как раз эту часть «сверхлимита» (12,5 миллиардов долларов) время от времени пускают на погашение внешнего долга.

К слову, объем стабилизационного фонда Норвегии (одной из трех редких стран, наряду с Канадой и Австралией, которым удается справиться с «нефтяным проклятием») составляет около 160 миллиардов долларов.

Только нерасходуемого лимита у норвежцев нет. Неприкасаем весь фонд, его расходование внутри страны категорически запрещено. Зато процентами за использование фонда за рубежом покрывается почти 10 % бюджета страны.

Хоть какая-то сохранность Стабилизационного фонда — вещь хорошая, только от одного осознания этого факта новых рабочих мест в экономике не прибавится. Нужны идеи. Понятно, что государство с себя полномочия по трудоустройству в значительной степени сложило, и уже давно. Если не считать прогресса с увеличением штата чиновников в процессе административной реформы.

Впрочем, трудоустройство — не прямая государственная обязанность. Организацией рабочих мест во всем мире занимается бизнес, если государство ему в этом не мешает, не запугивает, не душит налогами. Замечено, что наибольшей способностью к созданию рабочих мест обладает именно малый и средний бизнес. Его вклад в бюджет не столь заметен, уровень прозрачности низок, зато способности прокормить население неоспоримы. В США, к примеру, 33 миллиона предприятий малого бизнеса обеспечивают доход 60 % трудоспособного населения и обеспечивают 40 % ВВП. В России не зарегистрировано и миллиона малых предприятий. Но в них уже заняты около 19 % трудоспособного населения, а вклад в ВВП составляет около 10 %. Не случайно содействие малому бизнесу периодически возникает в качестве предвыборной темы.

Сегодня, когда государство не стонет под тяжестью невыполнимых бюджетных обязательств, появляется шанс реального прорыва в этой сфере. Например, все чаще обсуждается тема временной отмены налогов для малого бизнеса, толку от которых на фоне огромного количества нефтедолларов все равно нет. Отмена же позволяет убить нескольких зайцев: и приучить к прозрачности, и создать новые рабочие места, и сузить поле для административно-коррупционного давления. Шаг, конечно, куда более сложный, чем «связывание» нефтедолларов, что делает шансы на успех хорошей идеи весьма призрачными.

Экономика телевизора

Зря нам сообщают про цены на нефть по телевидению… Заслуги-то в этом никакой нет. Сегодня — густо, завтра — пусто. Впрочем, про завтра и не покажут. А вообще, увидев сюжет, любой обыватель нет-нет и посмотрит вокруг себя, и призадумается… Где эти деньги? Кто их чувствует? Вот то, что «Жигули» с ягодным названием уменьшились в размерах и стали стоить под 8000 долларов — это видно. То, что цены на обычные квартиры растут темпами, опережающими разумный рост накоплений, — это видно. То, что города сплошь переориентированы на импортные товары, — это тоже видно. В остальном же… Реформы на фоне «нефтяной копилки»? Но как не было реформ в ЖКХ и здравоохранении, так их и нет. А индексации бюджетникам заставляют задуматься над тем, на что они вообще живут.

Ощущает ли приток нефтедолларов бизнес? Конечно, кто-то и ощущает. Риелторы, строители, девелоперы, которым удается порой продавать квадратный метр в «элитке» по 20–30 тысяч долларов. Продавцы «майбахов», «мазерати» и «бентли» открывают офисы в Москве. За Porsche Cayenne выстраиваются очереди. Инвесторы зарабатывают по 50–100 тысяч долларов за «сотку» на Рублевке. Владельцы зарубежных банков, куда в прошлом году из России пришло 33 миллиарда долларов, тоже ощущают запах нефти. Остальные хорошего практически не чувствуют.

Какая-то часть шальных денег, конечно, перетекает и в смежные секторы, но она довольно незначительна. И куда сильнее малый бизнес чувствует очередной рост арендных ставок и необходимость повышения заработной платы в связи с ростом стоимости жизни. Рост доходов не поспевает за ростом расходов.

Вот и получается, что основной массе населения проку от нефтяных денег — ноль. Они частично позволяют лишь замаскировать неблагопритяные тенденции, закрыть бюджетные дыры, и, напротив, открыть множество новых программ, столь же «полезных», как и большинство предыдущих, накормить чиновников. А в перспективе — одна инфляция и сокращение занятости. А коррупция… Похоже, универсальный прием по ее ограничению (регулярная смена власти и «дела») тоже не будет взят на вооружение. Логика распоряжения сверхдоходами сродни логике Винни-Пуха: раз что-то осталось, тогда мы еще посидим...