Директор-Инфо №30'2005
Директор-Инфо №30'2005
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Год Беслана

Вадим Дубнов

Границы бывают разные. Бывает, что рубежи никем не охраняются, никто не наносит их на карту, ничего с формальной точки зрения они не разделяют. По разные стороны — не разные государства, а разные эпохи.

Когда-то обычный круговой разворот, известный как Черменский круг, который даже не был формальной границей Ингушетии и Северной Осетии, разделял две истории, два образа жизни, два Северных Кавказа. По одну его сторону простиралась благополучная страна с большими столичными городами, заводами-гигантами и уютными санаториями. По другую — тревожный и словно временный быт, артельная лихорадка, воплощение вечной неблагонадежности. По одну сторону — Северная Осетия, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкеcсия — форпост империи, по другую — Чечня, Ингушетия, Дагестан — подозрительный и за века так и не покоренный люд, выигранная и так и не оконченная кавказская война.

Потом Черменский круг — незримая граница — стал линией фронта. А потом размыло и ее: такие войны надобности в линиях фронта, как известно, не испытывают.

Чужая война

Черменский круг был стеной, почти звуконепроницаемой. В августе 1996-го Грозный пылал и содрогался от авиационных бомбежек, а в паре часов езды, во Владикавказе, было все так же тихо и уютно, ходили трамваи и гуляли нарядные горожане. Мой друг во Владикавказе, активист Конфедерации народов Кавказа, собиравший подписи против войны в Чечне, считался чудаком. А для Нальчика и Карачаевска война и вовсе будто полыхала где-то на другом континенте.

Тогда, в середине 1990-х, действительно казалось, что Чечня — это просто такой нарыв, который должен был прорваться: такова история, да и нрав у чеченцев известный. Примерить такое к себе могли в Дагестане или Ингушетии — за время первой войны такая возможность им предоставлялась не раз. Но и здесь это смотрелось исключительно как эхо Чечни, как страсть любого генерала к подсознательному и неподвластному логике расширению боевого маневра, как естественная ошибка летчика, не видящего в своем бомбометании никаких границ. Гипотезы о том, что для подобного развития событий тот же Дагестан абсолютно самодостаточен, воспринимались как некая интеллектуальная разведка боем, а уж предположить уличные бои где-нибудь в Нальчике и вовсе никому в голову не приходило...

В соответствии с известным представлением канва событий выглядела следующим образом: упоенные победой чеченцы вовсе не собирались из ее плодов ковать мирное счастье для Чечни.

Наоборот, они быстро обнаружили, что самым сладким из этих плодов — полной бесконтрольностью нужно пользоваться как можно ретивее, праздник беспредела затопил всю республику, и увидеть, как волна захлестнет соседей, было только вопросом времени. Москва, конечно, все это понимала, но что она могла сделать, скованная по рукам и ногам позорным Хасавюртом, Цусимой конца ХХ века?

Потом был Дагестан, давно ожидаемая агрессия, — терпеть дальше было невозможно, и в Чечню двинулась по второму разу федеральная армада. Война, как сообщается, закончена, но поскольку враг все-таки не разбит, он вынужден прятаться по норам, которых все меньше в Чечне, стало быть, этому недобитому коллективному Басаеву приходится в поисках убежища искать варианты по соседству. И если пару лет назад это соседство обнаруживалось по большей части в сопредельном Панкисском ущелье, то в последнее время про эти места что-то совсем ничего не слышно; признаки затухающей жизни чеченские боевики подают из соседних северокавказских республик. Причем из всех, без исключения.

Власть человеческая

Подобная версия с точки зрения политтехнологии выглядит почти идеальной.

Прежде всего, в этом безусловно имеется доля правды, что очень способствует дальнейшим политтехнологическим импровизациям. Чечня времен президентства Масхадова на самом деле оставляла мало поводов для сочувствия, и, действительно, обретение Басаевым реальной власти — при сохранении Масхадовым власти чисто номинальной — делало новую вспышку в Чечне неминуемой. И в этом плане внутричеченское противостояние между двумя войнами на самом деле работает на отточенную версию: то, что сегодня происходит на Северном Кавказе, — прямое и беспримесное продолжение Чечни. И здесь власти, настаивающей на этой версии, приходится соглашаться на сомнительную историю начала чеченской войны, она готова ради торжества этой исторической схемы моделировать все новые и новые сюжеты на тему международного терроризма, который вроде и вовсе снимает с нее всякую ответственность, лишь бы как можно дальше увести пытливого исследователя от того, что для власти звучит едва ли не приговором: происходящее на Северном Кавказе столь же системно, сколь в свое время происходившее в Чечне, к которой все это уже не имеет непосредственного отношения, кроме того, что это просто следующая страница из той же истории болезни...

…О том, сколько людей погибло в Чечне, говорили разное и по-разному эту цифру скрывали. Для этого даже провели занимательную перепись чеченского населения, в соответствии с результатами которой это население, благодаря восстановлению конституционного порядка и дальнейшей контртеррористической операции, даже выросло. Источники в самой Чечне, не будучи в силах подсчитать погибших, оценивали демографические потери — вместе с теми, кто вынужден был уехать из республики, — примерно в шестьсот тысяч человек. Теперь в аппарате Госсовета Чечни подсчитали цифру всех тех людских потерь, которые называются необратимыми: сто шестьдесят тысяч. Это цифра официальная, причем вместе с погибшими военнослужащими. Их, по подсчетам силовых ведомств, не более пяти-семи тысяч человек. Солдатские матери знают, что цифра занижена на порядок. Но даже если бы это было правдой, из признания чеченского Госсовета следует, что цифра потерь среди мирного населения по количеству нулей уже сегодня, когда каждую неделю погибает еще несколько десятков человек, сопоставима с цифрами самых настоящих геноцидов. Чечня — это идеальный аргумент в пользу правоты циничного Талейрана с его известным соотношением преступления и ошибки. Превращение сотни тысяч раз повторившейся трагедии в статистику не проходит просто. Не может пройти.

Шанс минимизировать силу возмездия и хоть как-то умилостивить историю был — после первой войны. Если вышеописанное представление о развитии межвоенных событий близко к официозному и разделяемому большинством, то имеется и другое, несколько более правдоподобное. После войны Чечня и Москва разошлись, словно боксеры, по разным углам. Лучшая в тот момент и искренняя часть чеченского руководства во главе с президентом Масхадовым искала реальные пути для нормализации ситуации, прекрасно понимая реальную цену разговорам о независимости. Все так, и мои друзья из тогдашнего экономического блока чеченского правительства ломали себе головы — что делать? «Вот Россия сейчас вводит новые загранпаспорта, — сетовали они, — а наши-то чем спасаются? Только челночеством в Эмиратах. Как быть?..»

Это, еще раз повторяю, лучшая часть.

Нелучшая, которая тогда олицетворялась вице-премьером с премьерскими полномочиями и фамилией Басаев, высказывалась так же с известной искренностью: послушайте, люди в Кремле, все понимаю, ненавидите меня, но вам месть важна, или стабильность? Басаев не скрывал, что очень хочет самоутвердиться как великий мирный строитель, он был в своем тщеславии готов к любым продолжениям: мир так мир, террор так террор. Между прочим, перед террором он получил с подачи Березовского некоторые деньги, которые забавы ради, но вполне серьезно собирался инвестировать в сборку «Жигулей» в Грозном. Впрочем, это у него быстро прошло, тем более что деньги куда-то начали исчезать. Словом, интерес к мирному возрождению Чечни Басаев быстро потерял.

Нет, конечно, никакой гарантии, что Басаев долго интересовался бы этим вариантом самоутверждения. Но история с заброшенной автосборкой для этого стиля исполнения очень показательна.

Конечно, в Кремле, в Москве, да и во всей России жаждали реванша. Из этой идеи оскорбленное августом 1996-го национальное сознание исходило и, по большому счету, ждало того, кто этот реванш возглавит и осуществит. Строго говоря, вся северокавказская история — это вообще система образов и воплощений, народная реакция на Чечню — это пример безответственности народной реакции вообще, идет ли речь о реформах или о войне. Это, в сущности, не страшно и, более того, вполне естественно. Общество может позволить себе думать все что угодно, а власть на то и менеджер, чтобы это общество оградить от глупостей, в том числе и его собственных. Это, впрочем, из идеальных представлений, потому что отношение к этой модели и определяет сущность власти: либо она с определенным риском для своего политического будущего поступает вопреки реактивным желаниям толпы, либо для минимизации этого риска она этим реакциям потакает. Что получается, мы уже знаем — смотри выше о потерях.

Но это теория, которая, как известно суха. Кроме теории, имеются еще и самые обыкновенные человеческие реакции этой власти — ведь в ней тоже люди. И широта простора для этих реакций — тоже сущностный признак власти: оказывается, чем более власть в них скована, тем спокойнее может быть за своего менеджера население.

Коэффициент Сатарова

Власть, которая исходит из единственной мотивации — быть симпатичной большинству своих граждан, взамен получает право на все, что ей заблагорассудится. Поскольку, как уже знает избиратель, она — не от бога, и любая другая будет хуже, он власти доверяет делать то, что ей хочется, не претендуя ни на какой контроль. Если кто-то подумал, что автор отвлекается, то это — как раз о Чечне, которая с некоторых пор — только пролог ко всей северокавказской драме.

Теория насчет всеобщего чеченского синдрома в виде реванша, будучи правдой, является только ее частью. Вокруг нее можно строить политологические модели, но любая модель упускает детали, в которых, как известно, и кроется дьявол. Скажем, Басаев в свою вице-премьерскую бытность очень жаловался на тогдашнего вице-министра финансов Виктора Христенко, который тогда в силу своего статуса был известен немногим. С тех пор карьера его была стремительна, и, прошу поверить на слово, уж кто-кто, но Виктор Христенко от желания реванша точно не изнемогал. Он-то просто честно исполнял свою работу профессионального финансиста, Чечня ему была совершенно безразлична, и в том, что именно его, вице-министерский, уровень был сочтен достаточным для решения проблем финансирования восстановления Чечни, он уж точно не виноват.

Государство того типа, которое мы имеем, непросто анализировать с точки зрения абстрактных схем. Чечня была Цусимой, и здесь все понятно. Но и это само по себе не дает полного ответа на вопрос о дальнейшем развитии событий. Более того, государство, которое руководствуется логикой, пусть даже в высшей степени чиновно-эгоистичной, не допустило бы войны — она чиновнику, реально властвующему в России, не нужна. В системе его приоритетов эта Чечня, при всей человеческой досаде, на десятом месте. Как и весь Северный Кавказ.

Но наши войны так и начинаются — с тривиального одноходового политического популизма и такого чиновного устройства, в рамках которого целые регионы страны ему, сидящему в Кремле, интересны исключительно в пропорциях возможного отката. Строго говоря, откатная система управления господствовала в стране еще задолго до того, как, провалив чеченский реванш, новая власть принялась за строительство своей пресловутой вертикали. И тогда эта система расцвела... Не зря Георгий Сатаров установил, что за последние шесть лет коррупция в стране выросла в десять раз. Раньше ее оборот составлял чуть более половины годового бюджета. Теперь, для того чтобы оценить ее размах, сумму бюджета надо умножать на коэффициент Сатарова — 2,66.

Но мы о юге страны. То есть пока о юге.

Война гостей и родственников

Да, чеченское воинство Басаева было логически запрограммировано на внешнюю экспансию и дагестанский поход. Больше того, закон природы, неважно, повстанческой или террористической, неукоснительно требует расширения зоны военных действий. Особенно в условиях партизанской войны, которая всегда начинается после того, как неизбежно проигрывается широкомасштабная. Ведь курды Оджалана не ради изучения географии встали, покинув турецкий Курдистан, базами и лагерями в соседних Ираке и даже Иране. В таком расширении — залог выживаемости.

Поначалу едва переваливших через границу боевиков не интересует политическая обстановка в неспособной отказать в вынужденном гостеприимстве стране. Те, кто хоть немного интересовался этими закономерностями, давно предупреждали об опасности: загнанные в пещеры, боевики переберутся к соседям — и иди их потом оттуда выкуривай. В Ингушетии боевики обосновались еще в прошлую войну, и отнюдь не из-за пораженческой позиции Аушева, а просто потому, что здесь все гораздо проще, чем в том же Курдистане. Границы между Чечней и Ингушетией не определены и по сей день, «чеченский Сталинград» прошлой войны — Бамут — в считаных километрах от этой невидимой границы, и федералы только усугубляли ситуацию, когда били артиллерией по Бамуту, а попадали во вполне ингушское село Аршты.

Это же горы, здесь всегда жили без границ, границ не знали ни кровная месть, ни породнившиеся кунаки, и в том же горном Дагестане чеченцев знают лучше и ближе, чем своих сограждан в Махачкале или даже в Буйнакске. При всем настороженном отношении к чеченцам — они в этих горах были своими. А танкисты, расквартированные в Дагестане, — почетными, но гостями. Для дагестанцев, ингушей эта война такой и была: между дорогими гостями и несколько надоевшими родственниками.

Так что, с одной стороны, Чечня действительно стала экспортером идей и людей в сопредельные республики. Но, как мы знаем на примере революций, такой экспорт, как правило, не бывает особенно эффективен. Он получается только там, где есть готовность к соответствующему импорту. А задача такого рынкообразования была бы не под силу никакому Басаеву.

Война химер

Некогда жизнерадостный дагестанский криминал совершенно искренне обижался: скажи, почему пресловутые авизо называют «чеченскими»? Дагестанцы вообще несколько снисходительны к чеченцам — «они только стрелять могут, а думали за них всегда мы...» И насчет пресловутых авизо московские финансисты не без уважения признают: нет, не чеченцы. Первыми были дагестанцы...

Взрыва в Дагестане ждали давно, еще в первую чеченскую войну, задолго до появления пресловутых ваххабитов, которые, кстати, как и некогда ислам вообще, в Чечню пришли из Дагестана. Дагестан для вечно неофитской Чечни был чем-то вроде античной Греции для Европы или Китая для Японии. Здесь зарождались идеи, течения и кавказские войны. Дагестан — это история мучительного раздвоения между тягучей лояльностью империи и горской мятежностью. И кстати, ресторанов под названием «Имамат», как и портретов имама Шамиля на ветровом стекле автомобиля, здесь с самых 1990-х было куда больше, чем в Чечне.

Но тогда Дагестан еще взорваться не мог. От химер вообще редко что-нибудь взрывается, хотя химер, под сенью которых зрел настоящий кризис, было в избытке. Скажем, ждали, что с грохотом рушащейся державы распадется сама искусственная дагестанская нация — аварцы, даргинцы, кумыки, лакцы и, кстати, чеченцы.

Конечно, процесс переплавки шел и идет — если изучать Дагестан в Махачкале. А сам огромный Дагестан как жил веками, так и продолжает жить селами, которые остаются аварскими, или даргинскими, или лакскими. И хотя каждая община сохраняет определенную обособленность, это никогда не являлось серьезной межнациональной проблемой. Управлял республикой тот, кого назначали свыше, из Москвы; никто не претендовал и не претендует на государственность; если ссоры или даже перестрелки и возникали, то из-за земли, которой в горах всегда не хватает. Но реальной войны здесь случиться не могло хотя бы потому, что ни у одного из дагестанских народов никогда не было контрольного пакета, ни один из них не мог стать титульным, и притязания одного немедленно рисковали столкнуться с коалицией других, что и было залогом стабильности.

Считается, что был и еще один стабилизатор: экономическое распределение. Аварцы всегда занимались шерстью и нефтью, лакцы — рыбой, даргинцы — вином, а учеными были лезгины. На самом же деле главным богатством в Дагестане, как в любой республике, на девяносто процентов формирующей свой бюджет за счет дотаций, была должность поближе к этому бюджету — к главным столам его формирования, получения и распределения. С виду эта битва дагестанской политики тоже похожа на межэтническую, и первые бандформирования, которыми располагал любой мало-мальски уважающий себя политик, действительно строились по национальному признаку — а по какому еще? Но чем дольше продолжал бессменно править даргинец Магомед-Али Магомедов, тем больше эти национальные процессы протекали по обычным клановым законам. Магомедов продлевал и продлевал свои сроки под знаменем стабильности — тогда в Москве это слово еще не несло глобального политического смысла. А стабильность — это и есть компромисс элит, которого Магомедову виртуозно удавалось достигать.

А теперь все изменилось. Раньше Москва, которой было совершенно неинтересно то, что происходило в этих далеких краях, соглашалась на ту равнодействующую, которую здесь находили. А теперь усложнились сами методы ее вычисления. Оппоненты власти, окрыленные тем, что дело теперь не в выборах, а в том, на кого укажет Москва, увидели долгожданный шанс. Заинтересованных игроков стало больше — если уж сам Козак, южный полпред президента, наконец обнаружил, что власть здесь не пользуется авторитетом и насквозь коррумпирована.

И Москва в итоге сама себе спутала всю игру. Предъявив себя в качестве арбитра, она пробудила новые силы у оппозиционеров, на состав которых этнический признак оказывает исключительно ритуальное влияние. Но по мере приближения времени назначения фаворита Кремль, кажется, с ужасом убедился, что кроме Магомедова ей рассчитывать и не на кого. А ставки в Дагестане всегда были столь высоки, что политическое покушение здесь в порядке вещей. Убиты в разное время: министр финансов, два министра национальной политики, вице-спикер парламента. Один из самых влиятельных политиков Дагестана, мэр Махачкалы Саид Амиров прикован к инвалидной коляске, пережив уже, кажется, с десяток покушений. Это все было в пору больших договоренностей, которых теперь нет. И сводки из Дагестана все больше напоминают жанр новостей из недавней Чечни.

Кавказ как модель власти

И уже не получается скрывать, что орудуют там отнюдь не пришельцы из Чечни. И не просто дагестанские бойцы чеченской войны типа Раппани Халилова. Да, были такие, кто в первую войну, исполнившись сочувствия, шли на помощь чеченским единоверцам. Теперь — другое.

Они сегодня тоже порой идут в Чечню. Но не затем, чтобы помочь в деле джихада. У них свои задачи, и Чечня к ним никакого отношения не имеет. Кто-то идет за боевым опытом, кто-то просто на время эмигрирует — чтобы вернуться, когда начнется время определения главных раскладов. Ведь каждый мало-мальски уважающий себя дагестанский политик по-прежнему имеет свой боевой отряд.

И если отвлечься от брутальных национальных особенностей, то в сухом остатке обнаружится до боли родное: вертикаль власти — это вовсе не жесткая структура подчинения, это система договоренностей и балансов во имя стабильности элит. В Дагестане она существовала давным-давно, и управляемой демократией ее не называли лишь потому, что Дагестан просто никого не интересовал.

А теперь все совпало: Чечня и отмена главных республиканских выборов. Дело не в изысках представительской демократии — по ней, никогда здесь не виданной, никто не плачет. Дело все в том же расширении количества игроков, надеждах оппозиции и усложнении поисков баланса. Никто не считал Руслана Аушева воплощением демократии, все знали, что выборы он всегда выиграет, со всеми договорится и стабильность — да-да, та самая — будет сохранена. Теперь за право быть назначенцем Кремля в Ингушетии начнется такая борьба, что Назрань или Магас едва ли смогут вместить в себя весь ее накал. Первые залпы уже слышны, и они впечатляют.

То же самое происходит в Кабардино-Балкарии, где вертикаль местной власти существовала от сотворения ее как российской республики. Плюс все то же: кабардинцы против балкарцев. Да, взаимная неприязнь была здесь всегда, но дальнейшие сценарии ее развития теперь пишутся в кабинетах — кабардинских, балкарских, московских. Вертикаль готова обрушиться. Кроме как на вечного Юрия Кокова Москве опять ставить не на кого. Кто-то все еще всерьез полагает, что в здешних джамаатах воюют кабардинские и балкарские борцы за торжество ичкерийской революции?

Уже всерьез тлеет в Карачаево-Черкессии, где тоже есть свои джамааты, как бы президент ни просил исключить это слово из употребления. На очереди Калмыкия, дальше — совсем не южная и не кавказская Башкирия. Конечно, обязательно кто-нибудь вспомнит, что активистов в очередной раз на площадь выведет некто, проходивший подготовку в ваххабитских лагерях уничтоженного Хаттаба. Но не Хаттаб все эти будущие кризисы объединяет. Это все места, которые — в этом Кремль, конечно, никогда не сознается — послужили отработанной моделью вертикали власти.

Устройство спирали

И получается любопытная диалектика. Сначала демократический гарант Конституции Борис Ельцин едет в мятежную Казань. Ему нужно заручиться региональной поддержкой, он дает столько свободы и суверенитета, сколько Татарстан и все, кто его слышит, способны переварить. Ельцин знает, о чем так демократически говорит, и его слова поняты местными элитами правильно: делайте у себя, что хотите, только не мешайте жить нам, Кремлю. Это стало универсальной формой отношений государства и страны. Власть, которая добровольно отказалась от монополии на власть, взамен получила лояльность регионов. Регионы за эту лояльность получили право строить у себя ту модель, которая им нравилась. Так получилась наша смешанная модель: децентрализация страны, состоящая из по-парткомовски централизованных регионов. При соответствующих маршрутах коррупции: наверху — горизонтально, то есть при определенной олигархической конкуренции, уровнем ниже — исключительно вертикально, без всякой конкуренции. Кстати, если в абсолютном исчислении коррупция наверху была куда выразительней — таковы уж были циркулировавшие средства, — то по охвату в регионах взяточничество было всеобъемлющим.

А потом концепция поменялась. Центр выстроил свою вертикаль. Сначала он полагал, что у него хватит на это сил, а потом очень верил в то, что договориться удастся и в такой модели. Коррупция изменилась в соответствии с коэффициентом Сатарова, она стала по-настоящему системной, сверху донизу; если раньше в суде могли конкурировать олигархи, то с государством уже не поконкурируешь — в общем, все стало так, как это было в губерниях и республиках.

А до изменения концепции была Чечня. Что случилось в Чечне? Там случилась очень простая и понятная вещь: Дудаев по своей романтической неискушенности не услышал и не понял казанской идеи Ельцина. Он, боевой генерал, решил не подписывать договор, по названию федеративный (кто о нем сегодня помнит?), а по сути Все, что хочу, — в обмен на лояльность. В 1994-м, накануне войны он одумался, был готов ехать в Москву, но было уже поздно.

Так все и началось. И продолжается сегодня, когда выясняется, что у вертикали власти, продленной снизу вверх, имеются неизученные и чреватые дьявольскими деталями неожиданности. Оказалось, что построение вертикали рано или поздно кончается срывом элитных договоренностей, в результате которых происходят вещи, которые у нас едва ли будут смотреться оранжево. Кто знал в 1994-м, что Чечня, нарушив общие правила, станет спустя десятилетие детонатором совсем другого процесса? Что среди тех, кто начинал по этим правилам играть, по мере их изменения забурлит сначала по соседству с Чечней — и многие сочтут это чеченским продолжением, а вовсе не следствием государственного устройства, потом — в других национальных республиках? А ведь закон природы не изменить даже самой рейтинговой власти. Только гибель губернатора Евдокимова на время уберегла Алтай от коллизий, напоминающих кавказские. Уже волнуются по поводу Вексельберга на Камчатке. Да и что далеко ходить: командировка Шанцева в Нижний Новгород — это предвестник ристалищ в столице, готовящейся к постлужковскому устройству.

И все это — на фоне близящейся годовщины Беслана. Северная Осетия, такая же «вертикальная», как и ее соседи, казалась благополучным кавказским исключением. В большинстве своем православная — то есть не подверженная опасным мифам. Пережившая свою войну с Ингушетией, то есть, уже в пику всему вайнахскому, готовая принять любую стабильность. Она, готовая и дальше играть по кремлевским правилам, оказалась заложницей того, что Кремль больше не в состоянии контролировать. И самой жуткой иллюстрацией того, как все запрограммированно и неумолимо. Беслана не могло не случиться. Заложники не могли не погибнуть. Спираль обречена раскручиваться дальше. Так уж она устроена.