Директор-Инфо №6'2005
Директор-Инфо №6'2005
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Грузинская тайна

Вадим Дубнов

Бывают смерти, которые, как бы и когда бы ни случились, мгновенно обретают смысл символа.

По правде сказать, Зураба Жванию в России особенно не знали. Заинтересованные и интересующиеся, конечно, были в курсе того, что есть такой премьер-министр, но мало ли премьер-министров на просторах бывшей державы. Еще знали, что Зураб Жвания — революционер, фигура второго плана на фоне Михаила Саакашвили, про которого, по крайней мере, ходят легенды, а про Жванию не было даже их. В общем, в массовом сознании получалось что-то вроде Юлии Тимошенко при Викторе Ющенко, но то, во-первых, красивая женщина, во-вторых — Украина, то есть почти что мы сами. Россию на похоронах Зураба Жвании представлял Игорь Левитин, министр транспорта, которого в Грузии тоже никто не знает, только с куда большими основаниями.

Хотя к этому времени в России уже столько услышали о погибшем грузинском премьере, что делегация, которая к тому же занималась рамочным договором о дружбе, стала выглядеть и вовсе не по рангу.

Нехорошая квартира для консперативных встреч

…У политиков, тем более у государственных лидеров, не принято умирать так, как умирают простые люди, и это знают все. Пусть даже от утечек газа в Грузии каждую зиму умирают сотни человек — целыми семьями; и эту черную статистику не спасают ни накопленный опыт в прокладке печных труб, ни придирчивость в выборе печки. Вся Грузия греется у иранских печек «Никала», у грузинских врачей уже, кажется, сложилась целая школа спасения отравленных ею. Но премьер-министр не может отравиться просто так, тем более такой премьер-министр, как Зураб Жвания, поэтому, с пониманием относясь к официальной версии, грузины в нее не особенно верят. Количество версий гибели таково, что, как сетуют грузинские социологи, они пока даже не в состоянии хоть как-то сформулировать вопрос для исследования. А вопросов, на которые официальная версия ответить не в состоянии, примерно столько же, сколько и версий.

Конечно, дело может быть и в печке, и этого не отрицают даже самые убежденные сторонники версии о том, что премьер-министры просто так не умирают. Но почему власть так долго путалась в химии, мечась в первоначальном расследовании между угарным газом, скопившимся в печке и убивающим незаметно в силу отсутствия запаха, и газом природным, который, наоборот, невозможно не почувствовать еще долгое время после открытия всех форточек?

Почему первые официальные версии так настаивали на том, что злополучная печка была установлена накануне рокового визита премьера, но уже на следующий день никто особенно не спорил с показаниями очевидцев, в соответствии с которыми она исправно работала перед этим два месяца? С другой стороны, почему никто с этим не спорил, если, как утверждают соседи, в этой квартире никто и не жил?

С квартирой вообще много странностей. У снимавшего ее Рауля Усупова, к которому Жвания в ту ночь приехал в гости и который вместе с ним погиб, имелась собственная квартира на окраине Тбилиси, и о том, что Усупов снимал еще и квартиру в центре, его родственники узнали только после трагедии. Откуда такая конспирация?

Рауль Усупов, вице-губернатор региона Квемо-Картли, населенного преимущественно азербайджанцами, несмотря на молодость, был весьма влиятельной фигурой в азербайджанской общине Грузии. Наряду с другими, весьма обидными для памяти обоих погибших объяснениями ночного визита премьера в квартиру на Сабурталинской улице, имеется и вполне политическое его обоснование. В отношениях с местными азербайджанцами у грузин все отнюдь не безоблачно, в связи с чем сама встреча (а погибших связывали дружеские отношения) могла носить характер нормальных консультаций, и огласка подробностей была совершенно ни к чему. Более того, некоторые наблюдатели склонны подозревать, что сама квартира была снята не для Усупова, а именно для таких неформальных политических встреч, и 300 долларов за нее мог платить не Усупов, а госканцелярия. В связи с чем вице-губернатора там и не видели.

Но даже если так, то, надо полагать, в такой квартире печка уж точно должна быть в порядке. Не обязательно, пожимают плечами разбирающиеся люди. Сама квартира никакой особенной роскошью не отличалась, да и печка «Никала» — верный признак демократичности домашнего обихода.

На вопрос о том, почему в квартире вице-губернатора (кем бы и с какими целями она ни была снята) не было создано более комфортных условий, ответа опять же нет.

Человек, который поторопился

Любая официальная версия обречена игнорировать вопросы и слухи, тем самым эти слухи естественным образом стимулируя. Кто-то слышал выстрелы. Кто-то уверяет, что той ночью в квартире находились не двое, а трое. Кто-то и вовсе уверен, что для потенциального злоумышленника никаких технических проблем не существовало: для убийства не требовалось ни хитроумного плана, ни даже пистолета с глушителем — только и нужно было, что прикрыть форточку или поманипулировать с трубой. Уже к вечеру того дня, который начался с известия о трагедии, пополз еще один слух: вдова Жвании демонстративно ушла из дому накануне визита-соболезнования президента Саакашвили. Слух никого не удивил, как никого не удивило и то, что он довольно быстро лопнул. Уже через несколько дней Нино Жвания публично подвергла сомнению версию несчастного случая.

Список тех, кого можно считать подозреваемыми, пополняется ежеминутно — самым причудливым образом и безо всякой связи с реальностью. Поле для фантазий в жанре «кому выгодно» в данном случае выглядит безграничным. Не только потому, что премьеры просто так от бытового газа умирать не должны. Куда важнее то, что речь идет о Зурабе Жвании. Бывают смерти, которые, как бы и когда бы ни случились, мгновенно обретают смысл символа.

Зураб Жвания — это, увы, больше не живой портрет нового постсоветского поколения, стоящего на плечах советских политических мастодонтов. Гибель Зураба Жвании — это конец целой эпохи, даже двух. Первая продлилась год — почти день в день, если отсчитывать ее от формального финала розовой революции и вступления в президентство Михаила Саакашвили. Но если для него эта революция была звездным часом и политическим зенитом, то для Жвании, который сделал для нее, возможно, больше остальных, она была итогом промежуточного свойства…

…Через несколько часов после гибели премьера в своем интервью экс-президент Эдуард Шеварднадзе сказал то, о чем все знали, чего сам Шеварднадзе никогда не опровергал, но никогда и вслух не произносил: в списке преемников Шеварднадзе Жвания числился под первым номером. «Жвания поторопился», — заметил Шеварднадзе, и это тоже все в Грузии знали еще с 2001-го года, когда Жвания, молодой спикер парламента, один из активных создателей «Союза граждан», партии власти президента Шеварднадзе, счел свое дальнейшее существование в команде президента непозволительным политическим бременем и ушел в оппозицию. Тогда все не без оснований сочли, что Жвания действительно ошибся: режим Шеварднадзе не рухнул, он продержался еще целых два года, а два года для грузинской политики — целая эпоха. Но если Жвания, на самом деле недооценивший Шеварднадзе, и поторопился, то, как выяснилось, сам Шеварднадзе слишком затянул с обозначением преемника.

И в этом сценарии главная роль Жвании уже не светила.

Избавившись от ярлыка сподвижника терявшего остатки популярности Шеварднадзе, Жвания не мог скрыть чисто человеческой привязанности к тому, кто, собственно, и выпестовал его как политика. Михаил Саакашвили, который в той же мере был взращен Жванией и, соответственно, Шеварднадзе, подобных комплексов был лишен. По большому счету, было вполне справедливо, что президентом из всей революционной тройки стал не Жвания, не Нино Бурджанадзе (которую в большую политику привел все тот же Жвания), а именно Саакашвили: он один не намеревался идти с Шеварднадзе ни на какие компромиссы.

Но обойтись после победы без Жвании он уже никак не мог.

Первое лицо второго плана

Саакашвили по праву считается мотором розовой революции. Жвания, которого полагают ее мозгом, на самом деле был и ее лицом — хоть, как долго казалось на фоне главного триумфатора, и лицом второго плана.

Такого рода второй план был стихией и политическим образом жизни премьера. Жвания не был серым кардиналом — все основные решения принимал Саакашвили, и он же брал на себя за них ответственность. Жвания исполнял другие функции. Он был фильтром, всеми возможными способами не пропускающим самые необдуманные решения. Кто мог выполнить эту функцию лучше, чем Жвания — самый, пожалуй, талантливый ученик высшей школы византийства имени Эдуарда Шеварднадзе?

Принять в Грузии необдуманное решение проще, чем где-либо еще. Политическая температура здесь не спадает годами; то, что в других странах кризис, в Грузии — норма жизни, и в том, что именно Грузии было суждено прорвать фронт унылой политической стабильности в СНГ, есть своя неумолимая логика.

Грузия — одна, казалось бы, из самых благополучных и лояльных стран бывшего СССР — стартовала в гонке суверенитетов практически одновременно с совсем не лояльной Балтией и ведет эту гонку в том же балтийском ритме. Литва провозглашает суверенитет, и практически сразу президентом Грузии становится Гамсахурдиа; почти в одно время в Грузии и в Восточной Европе заканчивается история коммунизма. Правда, альтернатива коммунизму вышла ужасающая: война не просто гражданская, а криминальная, то есть всех против всех, и итог — полураспад, то есть превращение страны в набор феодальных уделов при формальном сохранении единства. Памятником правления Гамсахурдиа еще долго будет Тбилиси без того тбилисского жизнерадостного духа мирового города, который веками отличал столицу от всей остальной патриархальной страны.

Наступает время Шеварднадзе. По инерции продолжается криминальный беспредел, начинаются новые войны.

Зураб Жвания появляется на политическом небосклоне практически одновременно с Шеварднадзе и исключительно благодаря ему. Что бы ни говорили о бывшем грузинском президенте, только ему, пожалуй, на всех постсоветских просторах удалось стать родителем этого самого нового поколения политиков; у него просто не было других ставок, и он бесстрашно выпестовал своих будущих могильщиков.

Поначалу они, впрочем, таковыми не выглядели — ни Михаил Саакашвили, своего сына, родившегося в те времена, назвавший Эдуардом, ни Жвания, ни новый грузинский премьер Зураб Ногаидели. Они, конечно, не избегали открывшихся соблазнов. Ни политических, ни экономических. Они занимали ведущие позиции в партии власти Шеварднадзе «Союз граждан Грузии», где и проходили первую школу, они были министрами, председателями парламентских комитетов, а Жвания, самый талантливый, был спикером. Строго говоря, Жвания создал партийный инкубатор, из которого вскоре выйдут будущие лидеры; как и положено биологу, он создал грузинских «зеленых». И полиглот Саакашвили, и физики с дипломами московского и питерского университетов, и бессменный глава канцелярии правительства Петр Мамрадзе, и Ногаидели — они все оттуда, из этого элитного клуба либеральной политической молодежи, которая сначала искренне, а потом по политическому расчету продолжала хранить преданность Шеварднадзе (он ведь тогда действительно остановил сползание Грузии в тартарары). «И именно тогда ему следовало уходить», — признавал потом Зураб Жвания.

Наверное, он был прав. Но Шеварднадзе, не мысливший себя без власти, не мог уйти. Он, подобно Сьейесу, одному из лидеров французской Директории, имел все основания на вопрос, что он делал всю вторую половину 1990-х, ответить: «Я выживал…» Но и та молодежь ведь тоже не жаждала ухода Шеварднадзе; она росла, и ей нужна была его могучая с виду тень.

Кризис сменялся кризисом, этим кризисом была вся жизнь. И дело не в особенностях грузинского темперамента. Дело в том, что Шеварднадзе, поставив на молодых, точно так же вынужден был поставить на известную демократию. Грузию обвиняли во всем: в неспособности контролировать собственную территорию, в коррупции. Но в Грузии были свобода слова, свобода реальной оппозиции, хоть поначалу и казалось, что все это бессмысленно в стране, власть которой имеет влияние только в своих помещениях. Но именно благодаря этому в Грузии осталось главное, без чего немыслима никакая революция: горячая заинтересованность общества, нисколько не походившего на гражданское. Там, где строится вертикаль власти, первым делом происходит выгоднейшая для власти штука: полное отчуждение власти от общества, и в этих условиях власть, предоставленная сама себе, может позволить себе все что угодно. Именно отсутствия этого отчуждения Шеварднадзе и недооценил.

У каждого свое раздвоение. Грузия, которая едва ли не на каждом этапе своей независимости становилась одним из авторов очередного прорыва, уже на следующий день в революционной эйфории находила путь в очередную политическую безнадежность, и кризис усугублялся на каждом витке. Победа Гамсахурдиа — гражданская война и потеря Абхазии и Южной Осетии. Реанимация страны времен Шеварднадзе — клановая вакханалия и потеря контроля над страной и ее экономикой. Именно в этих условиях выросло поколение Жвании, изучившее особенности аппаратной интриги, но уже не имеющее за плечами Белого Лиса. В 2001-м году молодежь уходит от Шеварднадзе в оппозицию. Потом Шеварднадзе признается, что Жвания поторопился. Но до этого признания в Грузии сверкнет целая эпоха — эпоха человека второго плана.

Место идеального премьера

В Грузии очень легко принять необдуманное решение, потому что вся грузинская политика состоит не просто из болевых точек — из нарывов. Здесь не просто нищета — здесь нищета безнадежная. Здесь не просто потеря провинций — это практически случившийся распад страны и миллионы беженцев. Здесь не просто сложное отношение к России — здесь вечное ожидание ее враждебности. И это отношение только усугубилось с уходом Шеварднадзе. Не только потому, что его наследники не обладали такой политической изворотливостью. К власти пришло прагматическое и прозападное поколение, тогда как страна осталась патриархальной и взыскующей памяти о советском счастье.

В принципе сочетание отнюдь не только грузинского свойства. Если предположить, что череда новых революций в СНГ с Грузии и Украины только началась, урок интересен всем. На фоне восторженной поддержки революции здесь уже зреют зерна нового системного конфликта.

Конечно, сам Саакашвили понимал, что войной не решить проблему ни в Абхазии, ни в Южной Осетии, ни даже в Аджарии. Если у него насчет этого и имелись сомнения, то они должны были растаять от одной мысли о персональной ответственности — только его, и ничьей другой. А вот среди этих других, приближенных к президенту со студенческих времен, было немало таких, кого мысль об ответственности отнюдь не сдерживала, — тот же министр обороны, который перед этим успел побыть и министром внутренних дел, Ираклий Окруашвили. Именно он с грузинской стороны сделал почти все для того, чтобы противостояние в Южной Осетии едва не достигло критического градуса.

В том, что этого не случилось, есть немалая заслуга Жвании. Он, впитавший из унылого бесперспективного прошлого мастерство политического выживания, стал фильтром, через который не проходили безумные затеи новых авантюристов. Он знал, что рейтинга на этом не наживешь, он согласился с этим. Актер второго плана — это отнюдь не всегда статист или серый кардинал. Он, считавшийся долгое время человеком, достойным самого высокого преемства, взялся за повседневную работу — без лозунгов, без пиара, без рейтинга, но с постоянной интригой, а этому он тоже немало научился у Шеварднадзе.

Он, так долго считавшийся пугалом для российских патриотов, символом западной ориентации Грузии, оказался самым конструктивным переговорщиком с Москвой. Кремль, сочиняя утечки про Жванию, коварного и жестокого царедворца, способного пойти по любым головам, словно остолбенев, сменил риторику уже спустя несколько месяцев после революции. Именно Жвания был автором всей интриги с Аджарией и переманиванием аджарской номенклатуры на сторону Тбилиси, и он же сумел объяснить Москве, что никто не претендует на былой бизнес-комфорт в Аджарии для россиян, просто теперь все будет цивилизованнее, то есть в ряде случаев просто дешевле. Он был вечным громоотводом и первым кандидатом в отставники, и он это прекрасно понимал, решительно идя на самые непопулярные меры. И, наконец, он исполнял то, что было намечено: надо было, скажем, где-то добыть двести миллионов долларов для бюджета, и он без проволочек и мучительных договоренностей продавал одно из немногих прибыльных грузинских предприятий «Чиатурамарганец». Он же договаривался в той же Чиатуре с бастующими шахтерами.

Словом, Жвания для нынешней Грузии был, можно сказать, идеальным менеджером, за что приходится платить не только рейтингом (а он у Жвании в отличие от Саакашвили был мизерным), но и отношениями с другими делателями политики. Более чем холодными стали его отношения со спикером парламента и вчерашней единомышленницей Нино Бурджанадзе. Только личное вмешательство президента предотвратило его открытую ссору с Ираклием Окруашвили. Да и с самим Саакашвили, одержимым идеей построения сильной армии, возникли разногласия: с позиции Жвании, имелись куда более интересные планы инвестиций. И, конечно, вся тяжесть отношений с грузинским бизнесом в эпоху становления новой власти легла на того же премьера — а здесь легко нажил бы себе врагов и человек куда менее решительный, чем Жвания.

Революция закончена

Словом, желающих прикрыть форточку на первом этаже дома на Сабурталинской улице было вполне достаточно. Любители геополитических версий готовы пополнить список подозреваемых в соответствии со всеми глобальными мифами: хоть россиянами — за приверженность Жвании к джейханскому варианту нефтепровода в частности и к западному политическому направлению вообще, хоть американцами — за готовность продать россиянам порты и газопроводы. Список открыт, его пополнение зависит только от политической фантазии, которая продолжает буйствовать в условиях явно продолжающейся растерянности власти. Какими бы интригами ни были наполнены отношения между Жванией и Саакашвили, нет никаких оснований сомневаться в той искренности, с которой президент говорил об ударе, постигшем Грузию. Поистине, если бы кто-то поставил задачу такой удар нанести, лучшую мишень, чем Жвания, найти было бы трудно.

Сам Саакашвили, который пока не обнаружил пристрастия ни к какой системе экономических или политических идей, выходил из положения вполне традиционно: он просто балансировал между несколькими командами, которые олицетворяли соответствующий курс. Близким друзьям были отданы силовые структуры, и Георгий Барамидзе из команды Жвании на посту министра обороны надолго не задержался, уступив в процессе непрекращающейся ротации место горячему президентскому протеже Окруашвили. Команда Жвании — это совсем другие люди, и немалым достижением премьера было то, что ему удалось сохранить за своей командой экономический блок. И хотя сам Жвания в шутку соглашался на упреки своих более либеральных друзей в социал-демократизме, несмотря на совсем не шуточные обвинения Кахи Бендукидзе, призывающего к скорейшей распродаже госсобственности, правительству Жвании удавалось вырабатывать компромиссный курс, который в реальности имел все основания считаться в сегодняшней Грузии либеральным.

Но для этого надо было быть Жванией — с его авторитетом, с его реноме одного из двигателей революции, с его мастерством интриги. После Жвании любое назначение его преемника для Саакашвили неизбежно становилось знаковым, потому что только Жвания избавлял президента от необходимости обозначать свой политический выбор, к которому Саакашвили сегодня готов не больше, чем год назад.

Саакашвили выбор сделал. Внутри собственного поколения он выбрал ту генерацию, которую создавал Жвания. Премьером стал Зураб Ногаидели, верный соратник Жвании, либерал из либералов, западник из западников, у которого немало друзей в Москве, где он окончил физфак МГУ.

Значит, можно делать определенные прогнозы.

С уходом Жвании меняется не просто конфигурация власти — меняется сама ее природа. Триумвирата тех, кто сделал революцию (а именно его наличие даже в существовавшем варианте и было сутью новой власти), больше нет. Причем нет человека, который цементировал этот триумвират, который сам по себе был символом компромисса между всеми, кто стоял у истоков новой грузинской эпохи.

Новый премьер явно не из той когорты, из которой черпают обычно технических и слабых политиков. Еще не будучи утвержденным, он обозначил готовность к конфронтации и с Нино Бурджанадзе, и с силовиками. Значит, все опять будет зависеть от Саакашвили, но теперь роль арбитра ему будет исполнять значительно труднее — Жвания, какими бы сложными ни были их отношения, был все-таки политическим однокашником и в некотором смысле равным, ему можно было делегировать часть ответственности.

Больше политически равных Саакашвили в Грузии не осталось. В этом и состоит исчерпанность революции и начало новой грузинской эпохи. Саакашвили остается один. С заделом, который оставил ему Жвания: и в экономике, и в подходах к Абхазии и к Южной Осетии, и к России в целом.

Заслуга Жвании в том, что возведение этого комплекса он довел до той стадии, когда его легче продолжать строить, чем разрушать. Значит, Грузия, оставаясь для России традиционным и дежурным недругом на Кавказе, будет продолжать свой западный дрейф, продавая при этом России то, что ей в отличие от Запада интересно: те же порты, возможно, газопроводы, возможно, кое-что из электроэнергетики, что отвечает запросам Москвы, уже скупившей одну грузинскую энергосистему «Теласи», ведь давней мечтой Чубайса остается энергетическое закольцовывание Южного Кавказа с последующим выходом на рынки Турции и Ирана. Словом, при сохранении жесткой риторики и спорадических недоразумений на тему «Имеет ли Россия право бомбить Панкисское ущелье?» Москве ничего не остается, кроме как выстраивать прагматические отношения с Тбилиси. И по мере их развития надобность в таких рычагах, как Абхазия и Южная Осетия, будет значительно уменьшаться, тем более что Сухуми тоже настроен на установление совсем иных связей с Россией, нежели те жуликовато-бюрократические, которые существовали раньше. А со временем нечто похожее случится и с Южной Осетией, нужно только дождаться окончания президентского срока Эдуарда Кокойты, который тоже со своей стороны стимулировал летнее обострение с Тбилиси.

И если все пойдет этим чередом, роль и значимость Грузии в политике Москвы утратят свою былую гипертрофированность. В конце концов, ничем особенным Грузия от всех остальных не отличается. Разве что лишь тем, что почти все делает первой. Очень быстро, правда, это преимущество теряя. Не будучи в состоянии объяснить, как именно. А то, как она потеряла Зураба Жванию, видимо, теперь навсегда останется тайной.