Директор-Инфо №30'2004
Директор-Инфо №30'2004
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Игра нервов по военно-морскому

Вадим Дубнов

Нормальная дипломатическая практика предусматривала два варианта реакции на заявление Михаила Саакашвили.

В соответствии с первым — заявление можно было принять за объявление войны с последующим отзывом посла для консультаций.

И в самом деле, шутка ли — российским туристам, намеревающимся отдохнуть в Абхазии, грузинский президент посвятил следующие строки своего выступления: «…Если вы хотите сегодня из Сочи катерами приезжать в Абхазию, то смиритесь с тем, что было в минувшую субботу, когда грузинские пограничники открыли огонь по судну…» В эту самую субботу, которая на момент выступления была «минувшей», катера грузинской береговой охраны открыли огонь по турецкому судну, направлявшемуся в Сухумский порт.

Следуя второму варианту, на заявление Саакашвили можно было не обращать внимания. По той простой причине, что плавать из Сочи в Сухуми катера никакого международного права на самом деле не имеют. Как не имеют права ходить из Сочи в Сухуми электрички: признавая территориальную целостность Грузии, такой маршрут — если, конечно, исходить из основополагающих формальностей — должен быть согласован с соответствующим ведомством Тбилиси. Но электрички ходят, и последним, кто выразил свое возмущение этим фактом, был президент Эдуард Шеварднадзе, и с тех пор никто внимания на это не обращает.

Россия избрала третий вариант: президент промолчал, и своим заявлением — дежурным, но суровым — на угрозы Саакашвили ответил МИД: «В соответствии с нормами международного права они [угрозы] могут расцениваться как враждебный акт со всеми вытекающими отсюда последствиями». И на всякий случай добавил: «Российские граждане имеют право выбирать те места отдыха, которые они предпочитают…» Другими словами, не стоит препятствовать конституционному праву российских граждан на отдых…

Насчет норм международного права, конечно, зря. Но практического смысла в этом заявлении все равно ненамного больше, чем в искомом негодовании Саакашвили. Потому что никакой отлаженной дипломатической практики в этом вопросе никем и нигде не наработано.

Таков уж сам вопрос.

Технология глубокой заморозки

Дело урегулирования конфликтов, связанных с сепаратизмом, предполагает нешуточную ответственность: любое серьезное решение обречено стать прецедентом. Решение, принятое, скажем, в пользу независимости Карабаха, стало бы мощным аргументом для Абхазии или Приднестровья. Окончательное закрытие истории Северного Кипра могло бы поставить крест на надеждах южных осетин, курдов или тех же карабахцев.

На практике пока вышло ровно наоборот. Никаких сдвигов в урегулировании нигде не замечено. Более того, все заинтересованные стороны уже, кажется, отчаялись и смирились с тем, что тему следует если не закрыть, то по крайней мере на долгое время заморозить.

Заморозка сразу оказалась глубокой.

…Когда­то, едва закончилась карабахская война, я намекнул в приватном разговоре с местными лидерами: дескать, все понятно про национальную борьбу, но ведь не стоит забывать и роль последних советских руководителей, в том числе и «компетентных», видевших в подобных конфликтах способ каким­то образом удержать расползавшуюся державу и сделать кандидатов на суверенитет заложниками собственных локальных войн. Собеседники, надо сказать, не спорили, всем своим видом показывая, что суть этих интриг им известна как никому другому. Но, говорили они, какая разница? Вопрос же не в том, кто и как интриговал, а в том, кто и как в результате этой интригой воспользовался: «Они хотели использовать нас, а мы в итоге использовали их. Или вы на самом деле думаете, что здесь когда­нибудь будет висеть азербайджанский флаг?»

Спасти державу путем разжигания «местных пожаров» не удалось, и эти пожары, пережив державу, стали восприниматься как инструмент для решения другой задачи. Она — неофициально, но общепринято — обозначалась в терминах позднесоветской борьбы с американским империализмом: укрепление геополитического влияния в зоне стратегических интересов. Вопрос о том, что с этим влиянием делать, да и вообще, какую реальную политику следует проводить в отношении бывших братских республик, оставался без ответа. Независимость этих республик продолжала восприниматься как историческое недоразумение, флаг Украины или тем более Грузии перед небоскребом ООН смотрелся как нонсенс. Словом, Грузии, мучительно оправлявшейся от потери Абхазии и Южной Осетии, время от времени напоминалось, что она на грани полного распада. Ведь у нее еще есть фактически отложившаяся Аджария, готовая взбунтоваться (и действительно взбунтовавшаяся однажды) Мингрелия, не говоря уж о населенной армянами Самцхе­Джавахетии, к отторжению которой с молчаливого благословения Москвы время от времени призывали радикалы из Еревана.

Как сработала эта технология? В СНГ Грузия вошла только в ответ на московские посулы урегулировать абхазский вопрос — вошла обозленной. Но для того чтобы удержать Баку от слишком тесной связи с British Petroleum в ущерб дружбе с Москвой, одного Карабаха уже было недостаточно. Как выяснялось, даже лояльность Кишинева явно переставала зависеть от позиции Москвы в приднестровском кризисе. И, приехав недавно в одно из грузинских сел Южной Осетии, я, ожидая традиционного грузинского радушия, нарвался на такой прием, которого удостаивался только у албанцев в пору провозглашения сербов нашими единокровными братьями. «Как вам это удалось? — искренне и горько спрашивал пожилой грузин. — Нас, которые всегда были с вами, — сделать своими недругами?»

В любом недоразумении в отношениях какой­нибудь соседской метрополии с ее мятежной провинцией Кремль всегда принимал сторону последней. Но в сегодняшнем кризисе между Кишиневым и Тирасполем, спровоцированном тем, что приднестровские власти вдруг решили запретить преподавание в школах на своей территории молдавского на латинице, Москва впервые приняла сторону Кишинева.

Со временем это может стать прецедентом.

Наказание для упрямых

Уже к концу 1990­х стало очевидно, что тлеющие конфликты как фактор давления на соседей себя совершенно не оправдывают. Однако все прежние подходы по инерции сохраняли актуальность — просто потому, что других так и не появлялось.

Между тем сами конфликты уже особенно и не тлели. Метрополии в отношении своих провинций, надо сказать, поначалу переживали примерно те же иллюзии, что и Россия в отношении постсоветских республик — они тоже ждали, что недоразумение будет исчерпано довольно скоро. Однако время вовсе не собиралось работать на воссоединение — наоборот, как и сами Грузия, Молдавия, Азербайджан постепенно становились на ноги, так и их внутренние мятежники постепенно отвыкали от мятежного образа жизни. Их существование обретало некоторую институциональность.

Готовности к реваншу никто из метрополий не выказывал — еще свежи были в памяти недавние войны. И Баку, и Тбилиси, и Кишинев как­то научились жить без тех, кто ушел. Появились дела поважнее, и считавшаяся сакральной территориальная целостность, как оказалось, к этим важным делам напрямую не относится. Если, конечно, рану специально не бередить.

Казалось бы, страницу можно переворачивать. Беглеца никто больше ловить не собирается. Все суетное, политическое и псевдополитическое из сюжета уже выжато, все ошибки совершены и почти признаны, все развивается по совершенно новым и не зависящим, вроде бы, от внешних факторов законам. Вчерашние мятежники, которые сегодня уже вовсе не мятежники, предоставлены самим себе — они добились того, чего добивались. Можно без помех строиться и укрепляться.

И снова все, в который уже раз в описываемом сюжете, получилось ровно наоборот…

…Война за независимость редко выдвигает на первые политические роли достойнейших из достойнейших. Чаще это бывают воины­самородки, дворовые лидеры, во вчерашней мирной жизни метавшиеся между самым незатейливым бизнесом и банальным криминалом. Шамиль Басаев, подыгрывавший на вторых ролях в московских чеченских группировках; карабахский Самвел Бабаян, не продвинувшийся в профессиональной карьере выше должности мойщика машин; косовский Хашим Тачи, который в отличие от вышеназванных коллег умудрился совместить мафиозную деятельность в албанской колонии в Швейцарии с учебой в университете, — это лишь самые известные в когорте будущих победителей.

В Абхазии все получилось немного по­другому. Здесь устройство послевоенного мира стало совместным предприятием самих абхазцев и тех, кто представлял их московский политический тыл. Поэтому здесь обошлось без крайностей: во главе республики стал сильный человек Владислав Ардзинба и устройство Абхазии мгновенно обрело клановые черты российского прототипа. Возражений долгое время не следовало.

И это понятно: победа достигнута только благодаря невиданному сплочению. Война заканчивается, но враг рядом, значит, сплочение все еще необходимо, и тот, кто не согласен, — враг, и отношение к врагу — по законам военного времени. Со всеми последствиями как для политической системы, в которой в принципе не может быть оппозиции, так и для экономической, в которой все блага принадлежат тем, кто стал политическим руководством. А в нем, как уже сказано, очень редко после войны можно найти много благородных представителей.

Словом, победившие и непризнанные отнюдь не являют собой образцы демократии — то, чего от них по наивности так ждал мир. Мир отворачивается. Мир раздражается от их несговорчивости и упрямства — ведь мир ждет компромисса, а компромисса в таких историях не бывает. Мир не знает, что делать, он действует по формальным образцам: раз государство не признано, значит его нет, и, на радость метрополии, мир исходит из принципа территориальной целостности. Непризнанных ждет блокада. И политическая, и экономическая.

Естественный разлом

А что способствует нелегальному обогащению тех, кто контролирует границы, эффективнее блокады? Жизнь обретает черты всепоглощающей контрабанды. «А что делать, — одинаково улыбаются грузинские партизаны и абхазские боевики, сошедшиеся на регулярной стрелке на пограничном мосту через реку Ингури. — День воюем, день торгуем!» Блокированная Абхазия стала своего рода оффшором, в который морем, автопоездами шел нескончаемый поток турецкого ширпотреба, болгарского бензина, российских сигарет. И наркотиков. Из Абхазии через линию фронта товар попадал в Зугдиди, центр Мингрелии, оттуда — по всей Грузии и дальше — по всему Южному Кавказу к удовольствию всех заинтересованных сторон: от российских миротворцев до рядовых милиционеров на грузинских, армянских и азербайджанских дорогах. По данным чрезвычайного легиона министерства налоговых доходов Грузии, таким образом в Грузию ежегодно ввозилось около 4,5 миллиона пачек сигарет. По этим подсчетам выходит, что из Грузии в Абхазию только на табак поступало больше 17 миллионов долларов. По другим подсчетам, Грузия только с нефтеродуктов могла бы официально получать в виде акцизов 186 миллионов долларов. Получает только 50 миллионов. Через Южную Осетию Грузия получала 12 процентов своего ежегодного потребления бензина. Плюс Абхазия, через которую шло 8000 тонн бензина в месяц. Плюс древесина, лом цветных металлов, мука, сахар. Все под контролем главного клана страны — клана президента.

Но время идет, война забывается, особенно когда новая уже не грозит. И происходит естественный разлом. Власть может остаться властью только при угрозе войны, при мобилизационных настроениях, а время между тем идет, растет новое поколение. Ему, конечно, можно сказать, что все грузины враги, но оно смотрит телевизор и знает, что есть другая жизнь — без военных маневров и ежеминутной готовности к обороне. Тем более что экономическая реальность уже объясняется в терминах сугубо мирных, и оппозиция хочет формироваться на началах, никакого отношения к войне не имеющих.

А время идет и в России. Когда­то Москва терпела любые экономические потери во имя какого­нибудь очередного братства, и миллиарды долларов, терявшиеся при бартерных расчетах за газ с Белоруссией и Украиной, считались пустяком на фоне большой геополитики.

В тот день, когда доля этого бартера вдруг опустилась с 80 процентов до 20 и ниже, о чем­то должны были задуматься и в Сухуми, и в Цхинвале. Не задумались. Задумались позже.

Легенда для легковерных

В Сухуми, конечно, пытались обольщаться на тему постоянной вражды между Путиным и Шеварднадзе. В Сухуми очень хотели верить в то, что российские атаки на Панкисское ущелье и «большая битва с мировым терроризмом» на грузинских широтах не то чтобы укрепят абхазские позиции — они и так были достаточно крепки, — но вынудят Москву с большим вниманием отнестись к Абхазии. Ведь она становилась форпостом, а форпосты обычно живут неплохо. Но, обольщаясь, не могли скрыть нервозности. В приватных разговорах абхазские политики очень не хотели отвечать на вопрос­намек, не ощущается ли здесь тихого желания Москвы немного дистанцироваться от событий.

Дело было не только в том, что Москва теперь, соразмеряя с реальностью свои силы, стала осознавать, что никакие решающие импульсы в этих краях России уже не под силу. А самое главное — незачем.

Что требуется от Грузии? Чтобы она не уходила на Запад? Так она уходила еще при Шеварднадзе. Продолжать там свое геополитическое присутствие в виде военных баз? Так никаких реальных и современных военных задач в этом геостратегически забытом краю просто нет. Чтобы Грузия не размещала на этой территории американские военные базы? Так американцы и сами не слишком сюда рвутся, и широко разрекламированная военная помощь США Грузии на самом деле свелась к формальному визиту нескольких десятков военных инструкторов (по признанию самих грузинских военных, никого особенно и не подготовивших) да нескольким подаренным вертолетам Apache времен вьетнамской войны. И, по сообщениям вполне надежных источников, договоренность между Москвой и Вашингтоном о том, что американцы не будут на военных базах сменять россиян, уже достигнута. Что еще? Нефтепроводы? Так пресловутый нефтепровод Баку — Джейхан не в Грузии начинается и не в ней заканчивается. Существует для транзита, между прочим, еще и Армения, которая тоже меняет подходы и активно обсуждает варианты налаживания отношений с Турцией. Все это, конечно, сдвинется не скоро, но ведь и нефтепровод не являет готовности к прокачке 50 миллионов тонн нефти в год — их просто нет. Не говоря уж о том, что американцы рано или поздно решат свои проблемы в Ираке, и знаменитый нефтепровод вообще может оказаться явлением совершенно местного значения.

А российская экономическая стратегия тоже меняется. Памятное заявление Чубайса о строительстве «либеральной империи» на просторах бывшего СССР звучало, конечно, немного экзотично, но если рассматривать его в качестве сигнала, то все выглядит интереснее.

Иллюзорному геополитическому влиянию теперь предпочитается реальная экономическая прагматика. Причем, желательно, не контрабандная, а вполне легальная. Транзит электроэнергии — и РАО «ЕЭС России» скупает энергетические мощности в Грузии и Армении. Транзит энергоносителей — и Грузия готова обсуждать продажу соответствующих инфраструктур, включая порты. Для этого нужен не Ардзинба — для этого нужен реально контролирующий ситуацию Саакашвили. Нужен не Игорь Смирнов, предводитель Приднестровья, — нужен президент Молдавии; и неважно, носит ли он русскую фамилию Воронин, или завтра его сменит человек с фамилией, по­румынски заканчивающейся на «у».

Но это — стратегия. С точки зрения тактики все намного сложнее. Уходить из Абхазии и Южной Осетии нельзя, особенно когда местные руководители так грамотно пугают мир завтрашней войной. Что будет с главным рейтингом России, если она не поможет в трудную минуту тем, кого так долго считали братьями (как­то забыв, что с точки зрения этого братства абхазцам куда ближе те же чеченцы)? Оперативная политическая легенда переживаемого момента вновь заключается в том, что Россия медленно, но верно возвращает себе роль супердержавы, без которой не может быть решен ни один вопрос мировой политики. Как она может уйти оттуда, где по этой же давно устаревшей легенде располагается зона ее жизненных интересов?

И удивительным образом в результате суммирования всех реакций российская мотивация в вопросе самопровозглашенных образований постепенно начинает совпадать с американской: бог с ним, с влиянием, — куда важнее, чтобы все было спокойно. К факту существования непризнанных государств, к истории их возникновения можно относиться как угодно, но не признавать этот факт невозможно, сделать с этим уже ничего нельзя. Что ж, пусть факт существует. Но пусть, по крайней мере, он не будет постоянно угрожать взрывом. Нет больше крупных разногласий в Минской группе ОБСЕ по карабахскому урегулированию. Не слышно серьезных упреков к американцам по поводу их позиции в отношении Абхазии, если, конечно, не считать таковыми россказни про морских пехотинцев, намеревающихся охранять нефтепровод. То, что для легковерных, в политике не в счет.

По праву или по правилам?

В то самое время, когда все в непризнанных республиках вроде бы устоялось, обнаружилась их самая главная проблема. Не бывает политики, если нет возможности выбирать ее направление. Не бывает экономики в отсутствие свободы выбора партнера. Сухуми и Цхинвал, Степанакерт и Тирасполь вынуждены соглашаться на тех инвесторов и тот бизнес, которые по каким­то не всегда прозрачным причинам к ним идут сами. Один абхазский руководитель как­то признался в откровенном разговоре: «Вы думаете, мы на самом деле так любим Россию? В политике никто никого не любит, у каждого свои расчеты. И это нормально, когда расчетов много и есть маневр. Думаете, мы не понимаем, сколь опасна для нас безальтернативная ставка на Москву. Но что нам остается?..»

Время, которое изменило и Москву, и метрополии, здесь почти остановилось, притом что Абхазия как государство, в общем­то, состоялось, и оно ничуть не менее демократическое, чем Грузия или Россия. Но дальнейший ресурс уже почти исчерпан, и люди, занимающиеся в Абхазии реальной экономикой, прямо говорят: без политического решения не будет никакого прорыва. Какое решение? Собеседники пожимают плечами и улыбаются: лучше, конечно, международное признание. Здесь готовы к любому импульсу, который спасет их от политического забвения. Пусть этот импульс будет даже самым угрожающим.

И метрополия очень точно, хоть, может быть, и неосознанно, чувствует момент, когда время перестает работать на мятежников. Вместо прецедента урегулирования появился прецедент обострения. Как по команде закипело Приднестровье, слышны воинственные заявления в Азербайджане. Камень, сдвинутый Михаилом Саакашвили, провоцирует лавину?

Едва ли. У сценариев развития событий в каждом случае есть один общий сюжет: все государства, когда­то утерявшие территории, прекрасно понимают, что войны им допускать нельзя. Но что говорить своим подданным? Ильхаму Алиеву любое урегулирование политически опаснее, чем даже нынешнее положение: урегулирование предполагает компромисс, а только что воцарившийся президент никакого компромисса в принципе себе позволить не может. Значит, остается только проявлять решительность на манер той, которую демонстрирует Саакашвили.

Но быть похожим на грузинского президента непросто. Его стиль уникален: он артистично доводит ситуацию до предела, кажущегося абсурдным. Он заостряет любую тему до угрожающей обоюдоострости. И здесь, балансируя на заточенном лезвии в ситуации, когда темп ценится превыше всего, он и предлагает своим оппонентам поиграть. Сухуми и Цхинвал согласны — им, как уже сказано, на пользу любой импульс, и чем острее игра, тем лучше. А России ничего не остается, как, пусть и нехотя, но вызов принимать.

Режиссура у каждого принципиально разная. Саакашвили делает ставку на формальное право: территориальные воды Абхазии — это территориальные воды Грузии. И в отличие от сухопутной Абхазии контролировать море Грузия может с куда бо’льшим успехом. И если заместитель министра иностранных дел России Майоров может себе позволить мяться, отвечая на вопрос, какие государства разделяет Рокский тоннель, то теперь, после столь запоминающегося выступления, мир обязан задуматься: а в самом деле, чьи это воды? Хотя, морщится мир, стрелять по туристам — это, конечно, не comme il faut.

А стрелять никто и не собирается. Более того, морской путь для российского курортника отнюдь не самый удобный. Зачем тащиться на «Комете» 6 часов, если можно спокойно доехать за 4 часа на автобусе или за 5 — на электричке? Это, кстати, и дешевле.

«Кометы» время от времени курсировали и раньше — с соответствующим коммерческим успехом. В Москве тоже прекрасно знали туристские предпочтения, и с деловой точки зрения открывать регулярную навигацию никакого смысла не имело. Но навигация открывается — как раз 31 июля, когда горячо, когда автоколонна с Кокошиным едет в Южную Осетию, кем­то обстреливается, и Кокошин по горячим следам обвиняет лично министра внутренних дел Грузии Ираклия Окруашвили.

Это удар. Министру Окруашвили Саакашвили доверяет больше других. Удар наносится вторично; в первый раз это случилось в той же Южной Осетии, когда грузин провоцировали задержать колонну с неуправляемыми ракетными снарядами. Они, не скрываясь и без реального документального обоснования, ввозились в зону конфликта. Грузины поддались, колонну задержали, НУРСы надолго реквизировали, в результате чего у российского военного руководства появилась возможность назвать Окруашвили вором. О том, что снаряды вернули, говорилось значительно тише.

Реального политического смысла в этих взаимных провокациях нет. Саакашвили играет по своим сценариям, Москва — по своим. У Москвы нет таких правовых оснований, как у Грузии, но ведь в том­то и дело, что по нормам международного права никто и не живет, и вопрос о правоте здесь решается не в суде. Москва предлагает другую логику: есть не право, а правила игры, и они куда актуальнее этого права, особенно если они сложились и всеми признаны. Кто их нарушает?

Конечно, Саакашвили.

Как бы ни апеллировали к формальной и моральной правоте оппоненты, в политических кризисах правых и виноватых нет. Системный кризис — это не столкновение идей или мировоззрений. Это только столкновение политических расчетов. Притом что сами Грузия и Россия прямых претензий друг к другу могут и не иметь — каждый решает собственные и зачастую исключительно внутриполитические цели. Здесь не до стратегии, в которую вовсе не входит никакое обострение. А тактика, как считается, стерпит все. Ведь тактика ни к чему не обязывает — она живет только до завтрашнего утра, когда кто­то ответит следующей провокацией.

И каждая сторона умело оставляет за собой возможность отступить. Саакашвили не бросил ни единого упрека в адрес Путина. Путин молчит. Даже когда Грузия грозится обстреливать туристов. Они оба, видимо, что­то знают о послезавтра. Например, то, что Сухуми все равно в Грузию уже не вернется. И то, что по большому счету это уже не так и важно.