Директор-Инфо №18'2004
Директор-Инфо №18'2004
Поиск в архиве изданий
Разделы
О нас
Свежий номер
Наша аудитория
Реклама в журнале
Архив
Предложить тему
Рубрикатор








 

Две революции одного президента

Вадим Дубнов

На ленточке, символе старого режима и разделения Грузии, строилась вся фабула торжественного действа.

Она, иссушенная солнцем и изъеденная пылью, обязана была разлететься под ударом ветрового стекла президентского авто. И в этот миг кто­то из аджарских чиновников, недопонявших суть сценария, услужливо приподнял ее. Президент медленно проехал под так и не порвавшейся границей и, осознав провал, выскочил из машины таким, каким его не видели даже в самые напряженные моменты противостояния. «Кто поднял ленточку!?» — разъяренно кричал он, и участь виновника обещала быть куда страшнее судьбы поверженного Абашидзе.

Апофеоз был скомкан. Саакашвили вернулся за руль, настроение триумфатора было испорчено.

Впрочем, ненадолго.

Россель в условиях моря и солнца

Первый же аджарец, с которым я разговорился после приземления в Батуми, на вопрос «как дела?», ответил радостно, лаконично и нецензурно... «И давно у вас так не любят Абашидзе?» — уточнил я, уяснив смысл сказанного. Собеседник немного помрачнел, а потом решительно, словно отмахнувшись от последних сомнений, ответил: «Всегда!» И, подумав, честно добавил: «Теперь мы это точно знаем…»

На батумских площадях, набережных и бульварах революция продолжается. Десяток тинейджеров набивается в старенький «запорожец», в который каким­то образом помещается еще столько же грузинских флагов, и колесит по городу, клаксоня и воодушевляя ликующие толпы. Батуми кажется свергнувшим Милошевича Белградом. Но — сегодня. И на Кавказе. Текут реки пива, и толпа хором скандирует «Миша! Миша!!» по любому поводу, включая внезапное исчезновение на улице света, которого — и в этом принципиальное отличие от Белграда — здесь, по большому счету, на улицах и нет.

Батуми ожил и распрямился. Батуми узнал, что всегда ненавидел Абашидзе, но узнал он об этом так стремительно, что не успел к этой ненависти привыкнуть. И ненависти нет, потому что нет и уже не будет ее объекта, и, стало быть, только реки пива, флаги и толпы тинейджеров на бульварах. То ли революция, то ли батумское «Динамо» победило мадридский «Реал». Нет, это не Белград…

Аслан Абашидзе — это маркесовский сюжет про патриарха–диктатора, разыгранный в декорациях номенклатурного постсоциализма. И доигранный до самого финала. Абашидзе вовсе не был Дудаевым. Он, скорее, был этаким грузинским Росселем времен расцвета уральской самостийности, только в условиях крайне слабой, практически несуществующей центральной власти.

А единственной и вполне логичной формой выживания такой власти — была кажущаяся столь диковинной форма сосуществования Грузии и Аджарии.

И не только Аджарии. Губернаторы Имеретии, Кахетии или области Грузии, называемой Квемо­Картли, хоть и назначались тбилисской властью, в реальности были настолько самостоятельны, что интересовали столицу только тогда, когда наступало время очередных выборов. За свою вольницу региональные вожаки платили самую низкую цену — правильное количество голосов. Батуми, который не платил налогов, голоса поставлял исправно.

Словом, компромисс выглядел почти эффективным. Тбилиси получал гарантии сохранения формальной власти, а денег местным олигархам хватало и без Батуми. А Батуми, то есть лично Абашидзе, получал полную свободу распоряжаться своими экономическими богатствами.

Памятник эпохи долгостроя

А богатства были несметными. Даже необходимость доходившего до 90 процентов отката Абашидзе останавливала немногих (скажем, ЛУКОЙЛ так и не договорился о схемах нефтеперевалки, а сухогрузы и вовсе большей частью ушли из Батуми в Поти). Но экономической мощи клана Абашидзе это не подорвало.

Мощность нефтетерминала в батумском порту — 450 тысяч тонн за один перевалочный оборот, т.е. за 7–8 дней. Как свидетельствуют люди, работающие в порту, перевалка шла бесперебойно. Стало быть, вместо официально заявляемых Абашидзе 8 миллионах тонн в год переваленной нефти речь, скорее, надо вести примерно о 15 миллионах. Но откуда такое количество нефти? Нефть в Батуми шла из Азербайджана. Азербайджанская добыча сегодня составляет примерно 15 миллионов тонн, из которых приблизительно 8 миллионов — внутренняя потребность. Еще 12 миллионов Азербайджан должен поставлять в нефтепровод Баку­Супса­Джейхан. Еще есть обязательства перед Россией, ожидающей свою порцию в трубу на Новороссийск. Как утверждается, нефть, идущая эшелонами на Батуми, на самом деле, принадлежит «Шеврону», работающему в Казахстане. Но и тамошняя добыча дефицита не покрывает, тем более что и для «Шеврона» Батуми — не единственный путь транспортировки нефти.

Но даже при том, что вместо официальных 7 долларов за переваленную тонну в Батуми брали 9, это едва ли озолотило бы хозяев нефтетерминала. И знающие люди, которые так долго молчали, сегодня в приватных разговорах начинают признаваться: дело не в перевалке. Дело в неучтенной нефти, которой было гораздо больше и которую не переваливали, а просто продавали тут же, в нейтральных водах. С «Шевроном» о таких схемах договориться непросто. Но, как мы уже выяснили, «Шеврон» такие объемы дать и не мог. Кто еще может поставлять нефть в Батуми (или в Баку для последующей транспортировки в Батуми) на таких взаимовыгодных условиях?

Только Россия.

На окраине Батуми, рядом с морем чернеет памятник долгостоя. По внешним контурам угадывается традиционное для Москвы элитное строительство. Рядом пасется корова. Стройка, начатая год назад, заморожена с началом аджарского кризиса. На запертых воротах — потрепанная бумажка, рекламирующая фирму «Конти».

«Конти» — визитная карточка известного российского бизнесмена Григория Лучанского, не скрывающего своих деловых связей с Юрием Лужковым. Московский мэр, в свою очередь, тоже особенно и не скрывал, что недостроенный жилой комплекс — плод его усилий по скреплению российско­аджарской дружбы. Скептики, впрочем, уверены, что ради одного лишь долгостроя Лужков едва ли приехал бы в Батуми спасать Абашидзе. Тем более что среди тех, кто активно пользовался нефтетерминалом и вообще являл собой заинтересованного участника аджарской экономики, — фирма «Конти Трейд» все того же Григория Лучанского.

Игра на нервах по-научному

Таков был негласный федеративный договор по­грузински. Абашидзе не надо было быть Дудаевым. Конечно, никаких прав превращаться в князя Конституция Грузии Абашидзе не даровала — она лишь говорила о том, что статус Аджарии определяется законом об Аджарской автономной республике. Понятно, закона такого не было и в помине.

Поэтому не было ничего странного в том, что Абашидзе, заклятый враг Шеварднадзе, за все эти годы ни разу не появившийся в Тбилиси, в дни «революции роз» кинулся в столицу спасать президента от Саакашвили. Теперь говорят, что тогда он совершил свою первую ошибку, и провозгласи он в те дни лозунг «Аджария — за Саакашвили!», возможно, и дотянул бы он до очередных выборов 2006 года.

Едва ли. Речь после тбилисской революции об ошибках уже не шла. Абашидзе прекрасно понимал, что тактическим его противостояние с Тбилиси быть уже не может — оно становилось принципиальным. И не случайно Саакашвили, по рассказам его друзей, уже вскоре после победы в Тбилиси сказал: «Аджария для меня — вопрос жизни и смерти».

Для Абашидзе вопрос стоял теперь с той же неумолимостью. Модель власти, в рамках которой он жил все эти годы, была математически несовместима с той моделью власти, которая только и могла стать залогом политического успеха Саакашвили. Продолжение того компромисса с Абашидзе, на котором держался Шеварднадзе, стало бы началом политического конца Саакашвили. Абашидзе был своего рода индикатором: по нему можно было судить об истинном ресурсе нового президента. Причем нужна была не просто победа — эта победа должна была стать оглушительной, а значит, быстрой, в полном соответствии с тем образом, заложником которого Саакашвили стал после своего первого триумфа.

А путей к быстрой победе как раз и не наблюдалось. Саакашвили прекрасно понимал, что воевать с Аджарией нельзя. Оппозиции в Батуми не было вовсе, по крайней мере, открытой. Ту оппозицию, которую было невозможно загнать в глубокое подполье, Абашидзе изгнал в Тбилиси. Оставалось одно: делать ставку на внутреннюю дестабилизацию, но в аджарских политических условиях. А это — годы (как минимум — месяцы).

Внешне революция представляется народным бунтом. Дескать, планомерное давление, которое наращивал Саакашвили, привело к тому, что у Абашидзе сдали нервы (особенно когда у границ Аджарии начались командно­штабные учения), и он взорвал мосты через пограничную реку Чолоки. Разрыв последних коммуникаций и последующее избиение вышедших на улицу студентов привело к резиденции Абашидзе 15 тысяч человек, и только приезд Игоря Иванова, объяснившего Абашидзе ситуацию, спас Аджарию и Грузию от неминуемого кровопролития. В связи с этим в Аджарии очень популярен вопрос: сколько бы продлилась интрига, не допусти Абашидзе фатальной ошибки с мостами?

Ответ, скорее всего, для Абашидзе неутешителен: максимум еще день­два. Потому что на самом деле Саакашвили сделал ставку не на бунт, который был лишь заключительным аккордом. Он поставил на аджарскую номенклатуру.

И не ошибся. Окружение Абашидзе тоже не вчера появилось в политике, и о несовместимости Саакашвили и Абашидзе догадывалось еще до того, как первые автобусы из Батуми поехали в Тбилиси выручать режим Шеварднадзе. Вопрос был только во времени, которое работало на Абашидзе, но никак не на его окружение: каждый день и каждый месяц их поддержки обреченного лидера мог стать новой строкой в том счете, который неминуемо был бы предъявлен им тбилисской властью.

Им нужно было только одно: гарантии безопасности. Возможно — бизнеса. Возможно — дальнейшего участия во власти. Именно об этом Тбилиси завел с ними осторожные переговоры уже в декабре, т.е. через месяц после тбилисской революции. Говорят, что Абашидзе был неадекватен, что он ничего не знал. Вздор. Абашидзе знал все, что происходило в Аджарии. И если его предали одни люди из КГБ, то другие люди из КГБ ему обо всем сообщали.

В первый мартовский кризис между Тбилиси и Батуми еще были иллюзии, что все разрешится тихо и по договоренности, чего ждали и Тбилиси, и аджарская номенклатура. Не разрешилось. И начался обвал. О переходе на сторону Тбилиси стали заявлять и военные, и спецслужбисты, и чиновники на уровне заместителей министров.

Из Тбилиси в Батуми стали раздаваться открытые телефонные звонки: собрать две тысячи человек. Собрать три тысячи человек. «Да где же я их соберу?» — удивлялся, вспоминая те дни, один из ответственных за такие мероприятия. Но собирал, и люди из штабов Абашидзе сегодня не понимают вопроса, почему они не могли заплатить своим приверженцам больше: «А какой смысл, если мы уже все равно проиграли?»

Во временном совете, который руководит Аджарией до выборов, около половины — из бывшей команды Абашидзе. Аджария, пережив предчувствие гражданской войны (хоть она и была здесь немыслима), остается пробным камнем. И не только для Саакашвили: можно ли в постсоветских условиях на развалинах клановой экономики построить что­нибудь более современное?

Абхазский счет

Аджарская революция была встречена в Тбилиси с восторгом и некоторой усталостью. Саакашвили явил чудо — но к чудесам в Грузии уже начали привыкать. Саакашвили все сделал мирно — но в глубине души грузины и не допускали, что все кончится войной.

И в этом лейтмотив переживаемого момента: Саакашвили своим успехом поднял планку грузинских ожиданий.

Он пришел к власти под двумя лозунгами: социальная справедливость и территориальная целостность. По обеим целям он нанес снайперские удары. Он ввел практику, скажем так, олигархического заложничества: человек, в отношении которого у общества нет никаких сомнений на предмет происхождения его богатств, к удовольствию этого общества, сидит в тюрьме до тех пор, пока не искупит свою вину определенным количеством миллионов долларов. С одной стороны, такая форма юстиции вызывает прямые аллюзии с российскими технологиями имени генпрокурора Устинова. С другой, в отличие от российских коллег, в Грузии и не пытаются это называть законностью. Зятю Шеварднадзе Георгию Джохтаберидзе, владельцу телекоммуникационной сети MAGTI, следствие смогло инкриминировать всего­навсего 600 тысяч долларов, что, конечно, смотрелось как щепотка марихуаны, обнаруженная в кармане крупного наркоторговца. Однако для освобождения из тюрьмы потребовалось 15 миллионов, что вместе с аналогичной юридической выручкой от других олигархов уже составило 50 миллионов долларов — 5 процентов грузинского бюджета. К тому же олигархом в Грузии можно было стать, только имея такую крышу, как семья Шеварднадзе. Других олигархов не было, стало быть, о выборочности наказания речь не идет — берут всех. И, наконец, главное, что выгодно отличает грузинскую систему раскулачивания от российской — Саакашвили пока не разрушает и не экспроприирует сам принадлежащий проштрафившимся бизнес.

И второй удар — Аджария. Удар мощный, потому что, говоря о территориальной целостности, Саакашвили меньше всего имел в виду Абхазию — этого чуда в тот момент никто не ждал. Саакашвили начал со Сванетии, разгромив тамошнего барона, по степени самовластья сравнимого с Абашидзе, заведя уголовные дела на нескольких губернаторов, приструнил остальных. И победил в Батуми.

Но, как показывает практика, социальная справедливость стабильных доходов не приносит, 5 процентов бюджета — это уже почти предел ресурса, а олигархи на исходе. А после Аджарии может быть только Южная Осетия и Абхазия.

Этих счетов грузины своему президенту до Аджарии предъявлять, похоже, не собирались. Грузинское самосознание без Абхазии, конечно, неполное, но боль постепенно утихла, за столом все чаще звучат сомнения в своей тогдашней правоте, да и вообще, сама эта тема, как говорят грузинские социологи, ушла из топ­листа животрепещущих проблем. Логическая взаимосвязь между абхазской катастрофой и нынешними грузинскими реалиями становится все более явной.

Теперь, как предрекают те же социологи, Абхазия в ближайшем опросе, скорее всего, снова вернется в середину первой десятки. Саакашвили надо что­то отвечать.

Отвечать пока нечего.

Страна неверующих в мир

За день до моего отъезда из Тбилиси в Сухуми прошел слух: в центре абхазской столицы была демонстрация под грузинскими флагами, студенты держали лозунги «Миша, помоги!», — пятнадцать человек задержаны. Грузинские коллеги наперебой просили по прибытии в Сухуми дать подтверждение. Беглого взгляда на Сухуми было достаточно, чтобы понять: за такими уточнениями можно обращаться только к очень старым и очень хорошим знакомым, которые, какую бы глупость ты ни сморозил, хуже о тебе думать не станут. В Тбилиси после Батуми, конечно, невозможно понять, сколь немыслимо такое в Сухуми.

Впрочем, в Сухуми меня ждал другой вопрос на эту тему: «Миша специально устраивает такие провокации, чтобы начать войну?»

Сухумское общественное мнение сводится, особенно после батумских событий, к двум постулатам. Первый: Саакашвили по психологическому устройству — нечто среднее между Жириновским и Гамсахурдия. Второй: Саакашвили непременно начнет войну в Абхазии. Именно потому, что после Аджарии ему надо что­то отвечать грузинам. Редкие и робкие предположения людей, имеющих контакт с Тбилиси, о том, что Саакашвили изыщет любую тактику, лишь бы избежать войны, порождают подозрения либо в их порядочности, либо в психическом здоровье. Даже во вполне демократических кругах. «Пусть он знает: Абхазия — это не Аджария».

Саакашвили, надо полагать, это знает. Причем знает не только то, что в Аджарии живут грузины, а в Абхазии — абхазцы. И что это два совершенно разных конфликта, тем более что в Аджарии, по большому счету, вообще конфликта не было, а было лишь очень запущенное противостояние между грузинским Ельциным и грузинским Росселем.

И он наверняка знает, что в Абхазии происходит на самом деле. Ведь всем известно и о протокольных встречах между Тбилиси и Сухуми, и о том, что стороны, так сказать, обменялись мнениями по широкому кругу вопросов. Мало кто знает о другом: неделю назад в Берлине прошла, скажем, уже не первая неформальная (и вполне дружеская) встреча людей, прямо влияющих на принятие решений. Встречались люди из абхазского МИДа, администрации абхазского президента, абхазских неправительственных организаций — и их столь же высокопоставленные коллеги из Тбилиси. Абхазцы, вернувшиеся из Берлина, еще раз повторили: аргументы Тбилиси о том, что войны не будет, вполне убедительны. И снова не были услышаны.

Первая электричка

…Это рано или поздно происходит со всеми такими конфликтами. Национальные страсти, разбуженные из сиюминутной политической выгоды, превращают во врагов вчерашних соседей. А потом все политическое из этих трагедий выжимается до конца, и конфликты начинают жить по своим законам, из которых доподлинно известны только два: беженцы никогда не возвращаются и в рамках существующих представлений эти конфликты не решаются. Либо война, либо жизнь, которая на жизнь совсем непохожа.

А то, что называлось поначалу национально­освободительным движением, потом оказывается жестким полицейским режимом, потому что враг не дремлет и враг повсюду, и народ­победитель не возражает, потому что сначала надо удержать победу, а уже потом, когда все утрясется, жить. Проходят годы, и ничего не утрясается…

Абхазия шла по запрограммированному пути, в конце которого — либо чеченский беспредел, либо диктатура, и второе было почти реальностью. Президент Владислав Ардзинба олицетворял собой все ветви власти, его ближний круг был фактическим правительством и сутью всей абхазской экономики. А тех, кто считался оппозицией, ждала участь оппозиции аджарской, с той лишь разницей, что эмигрировать им приходилось не в Тбилиси, который оставался врагом для всех, а в Москву.

От неизбежного сценария Абхазию спасла болезнь президента. Уже больше двух лет Ардзинба не появляется на телеэкранах, и, хотя в стиле указов знающие люди узнают его руку, монополия абхазской власти распалась — преемника, равного по мощи Ардзинба, не нашлось. В октябре в Абхазии пройдут президентские выборы. И, несмотря на то, что Ардзинба назоет формального наследника — премьер­министра Рауля Хаджимба — ничего похожего на операцию «Преемник» не ожидается: Абхазия начинает политический процесс с нуля, и, возможно, столь демократичными выборами Абхазия удивит не только собратьев по сепаратизму, но и СНГ.

Что, впрочем, никоим образом не изменит перспектив конфликта.

Абхазский экономический рост идет почти вровень с грузинским: оба бюджета в этом году вырастут примерно на четверть. Источники доходов, правда, принципиально разные. В Грузии это возвращение Батуми, новые налоги от напуганного бизнеса и все те же иностранные кредиты. В Абхазии надежда только на российскую границу: окончательное снятие блокады, запуск электрички Сочи — Сухуми, активизация абхазского направления российских турфирм. Практически все крупные пансионаты и санатории уже поделены между российскими военными, министерствами, а одна из лучших здравниц по понятным причинам уже переименована в «Москву». В прошлом сезоне количество курортников было таким, что для их размещения по полной программе был мобилизован частный сектор, в связи с чем сегодня все свободные деньги абхазцы пускают в строительство хоть какой хибары — к новому сезону. И, наконец, рынок сбыта: на пути к базару абхазского крестьянина уже ждут оптовики с краснодарскими номерами.

Но министр экономики Константин Тужба особого оптимизма не испытывает: «Пока не будет политического решения, настоящего прорыва не будет». Политическое решение — это признание и открытие границ. Это снятие блокады с сухумского порта. Блокада и закрытые границы — это и есть формула криминальной экономики, хотя с контрабандой Абхазия борется методом ультралиберальным: она не настаивает на налогах и пошлинах, а раз нет пошлин, то, выходит, и нет факта контрабанды.

И все понимают, что Абхазия, как бы ни развивалась ситуация, остается на российской игле — политической и экономической — каковая в соответствии с неизведанными законами таких конфликтов представляется главной гарантией безопасности.

Лукавство простых гарантий

Я задавал абхазским политикам этот вопрос, по возможности, деликатно, но мой полунамек легко расшифровывался, и меня переспрашивали:

— Вы хотите сказать, что Москве все это уже надоело, и она спит и видит, как бы избавиться от этой старой головной боли — Абхазии, Карабаха?..

— Да. И вообще, Грузии. Как она избавилась от Центральной Азии, сдав ее в надежные руки.

— Что ж, мы думаем об этом. Но как же ваш бизнес, ваши генералы — они — что, готовы все это бросить и уйти?

По некоторым сведениям, российский бизнес уже получил гарантии того, что последние изменения в Аджарии никак не коснутся режима наибольшего благоприятствования. Разве что откат в 90 процентов станет более щадящим.

— Да, — отвечают мои собеседники, — мы это понимаем.

И что российский бизнес уже достаточно цивилизован, чтобы не связывать свою судьбу напрямую с внутриполитическими конфликтами.

— Но вы же знаете, что больше половины населения Абхазии — граждане России?

— Знаю.

— Это гарантия?

— Нет, конечно…

Конфликт развивается по своим законам. Тех, кто все начинал, уже нет, к власти приходит новое поколение. В Грузии это — люди западного стиля мышления, в Абхазии, кто бы ни победил, это будет уже совсем не Ардзинба, а Кремлю действительно очень хочется однажды проснуться и ничего не услышать об очередной стычке в зоне грузино­абхазского конфликта. Абхазцы делают то, что в их силах: они зовут российский капитал и российских курортников, они берут российское гражданство. Они находят оптимальное тактическое решение сегодня — чтобы сделать еще более невозможным стратегическое решение завтра.

Ни от России, ни от Грузии, ни даже от Вашингтона уже ничего не зависит. Грузия научилась жить без Абхазии, и даже без проходящей по ее территории железной дороги. России в стратегическом плане от Грузии надо только одно: чтобы, выведя свои базы, на следующее утро она не обнаружила там какие­нибудь чужие. Соответствующие договоренности на эту тему достигнуты, и Грузия негласно объявлена нейтральной зоной. Значит, еще несколько лет взаимной рефлексии — и Грузии ничего, кроме нее самой, не помешает спастись от ярлыка, который она заработала во времена Шеварднадзе: failed state — несостоявшееся государство.

Если это будет, то будет очень нескоро. Так нескоро, что все заинтересованные стороны, кажется, согласились на долгую консервацию конфликта. Конечно, с бурной имитацией урегулирования. Со дня на день свои предложения опубликует Саакашвили. Это будут очень хорошие предложения — Абхазия получит все. Кроме независимости. Стало быть, снова откажется. И все снова разведут руками. И снова про Абхазию на время забудут.

В Абхазии еще очень долго будут считать, что время работает на нее. Впрочем, как признаются сами абхазцы, что им еще остается?

Это только у советских курортников было принято путать Аджарию и Абхазию.